Встреча в кафе

Май Петрович Митурич-Хлебников — родной племянник Велимира Хлебникова, известный художник. Но речь сейчас не о нём, хотя он, безусловно, заслуживает памяти и поклонного слова. Речь — о другой встрече, случившейся сегодня. О той, где искусство спустилось с холста и заговорило голосом горечи.

Я познакомился с женщиной. Дама, прямо скажем, малость не в себе. Имя её я так и не узнал — она пила кофе торопливо, говорила урывками, но успела вложить в эти короткие минуты целую жизнь. Печальную. Невозможную. И главное — чужую, а ставшую вдруг своей.

Они с мамой жили на Первой Тверской-Ямской, в сталинском доме. Мама в молодости была любимой женщиной того самого Мая Петровича. Он её боготворил, писал с неё портреты — не парадные, не для выставок, а такие, от которых у зрителя перехватывает дыхание: в них светится тот, кто смотрит из рамы. В 2010 году мамы не стало. Рак. Хоспис. Перед уходом — всего одна фраза, сказанная дочери:
 «Береги себя». Ни завещания, ни «прости», ни распоряжений. Одна-единственная тонкая нить: береги.

Но бывает так: слова летят в одну сторону, а наследство — в другую.

Родственники объявились быстро. Прижимистые, смекалистые, с чекистской хваткой и холодными глазами. «Золотую хатенку» прибрали к рукам в несколько дней. А дочь отправили на подселение — в Строгино, к какой-то дальней несчастной бабульке. Женщина эта по образованию искусствовед, аниматолог. После смерти матери рассудок её дрогнул — от стресса, от обид, оттого, что мир перевернулся, а никто не заметил.

Но странное дело: даже сейчас, при всей очевидной надломленности, она не потеряла ни логики, ни ясной речи, ни чувства юмора. Посмотрела на меня поверх очков — и вдруг:

— Вы так похожи на этого. — Палец поднят к потолку, глаза закатываются.

— Позвольте спросить — на кого?

Голос у меня, каюсь, дрогнул.

— Ну на этого… на Кирилла-Патриарха. — Переходит на шёпот, оглядывается по сторонам. — У вас такие же очки. Ну, вы понимаете…

— О да. Понимаю. — Тоже шёпотом. Игра принята.

В наследстве — после всех дележей, подселений и «случайных пропаж» — осталось всего две вещи. Два портрета кисти Мая Петровича. Всё, что спаслось от большой любви и большой несправедливости.

Я вышел от неё с противоречивым чувством. С одной стороны — тепло. Редкое, необъяснимое. Потому что она оказалась искренней. Глубоко несчастной — но не сломленной до конца. А с другой — буря. Негодование сострадания. Чистое бешенство, которое не знает, куда себя деть.

И вот о чём я думаю сейчас.

Никого нельзя обижать. Особенно слабых. Особенно тех, у кого отняли не квартиру даже — а право на тишину и память. Я вообще презираю аферистов и мошенников сильнее многих других преступников — после насильников и душегубов, разумеется. Почему? Потому что убийца хотя бы не прячется за подпись в договоре. Потому что вор с лицом чиновника и душой брокера не оставляет шрамов, которые видны врачу, — но оставляет такие, что не заживают годами.

И если выпадает случай — я их бью. Да. Похуй. Извиняться за обструктивную лексику не стану. Ибо есть правда тела, которая старше любых приличий.

Сегодня у меня редко такое состояние. Оно похоже на то, как если бы мать из хосписной койки сказала дочери:
«Береги себя», — а дочь теперь смотрит на случайного прохожего и видит в его очках чужого патриарха, одну из последних связей с миром, где ещё есть портреты и чудо.

Вывод простой, как всё горькое:
Бывает наследство из двух картин. И это иногда — всё. А бывает — бесконечно много.

Берегите себя. И тех, кто ещё помнит, зачем нас пишут на холсте.

(2019 год)