Осколки единого неба. Глава 6

Глава VI. Иерусалимский камень

В Иерусалиме в середине мая стояла ровная, густая жара. Воздух в районе Немецкой колонии казался неподвижным, пропитанным запахами разогретого камня и хвои. Марк Самойлович, старый инженер, проживший в Израиле больше тридцати лет, сидел под матерчатым навесом уличного кафе. Перед ним стоял стакан холодной воды и лежала та самая книга академика в скромном сером переплете. Марк Самойлович привез её из своей последней поездки в Европу, где встречался с людьми из того самого круга, который помогал автору издать рукопись за свой счет.

Марк Самойлович был ребенком войны. Он помнил только бесконечный гул самолетов над головой и судорожную хватку материнской руки в сорок первом. Но мысли академика, изложенные в этой книге, стали для него в последние годы важнее всех официальных сводок. Он читал медленно, изредка останавливаясь, чтобы вытереть пот со лба.

К нему за столик подсел Эйтан, местный журналист и давний знакомый по шахматному клубу. Эйтан был человеком другого поколения — он родился здесь, вырос под жарким солнцем и на историю Европы смотрел как на некий далекий и сложный фундамент, на котором, тем не менее, стоял его собственный дом.

— Всё изучаешь этот манифест одиночки, Марк? — спросил Эйтан, кивнув на книгу. — Я видел твой перевод той главы о Ленинграде. В редакции некоторые коллеги назвали это «опасным ревизионизмом». Говорят, зачем сейчас, когда мир и так трещит по швам, подливать масла в огонь и сомневаться в святости победы?

Марк Самойлович медленно поднял глаза. Его взгляд был спокойным, но в нем чувствовалась усталость человека, который привык защищать свои убеждения.

— Это не масло в огонь, Эйтан. Это попытка разобраться, почему в нашей истории жизнь человека всегда была дешевле идеи. Этот академик, Николай Степанович, сам прошел через ту войну простым солдатом. Он не в кабинете это выдумал. Он пишет, что пересмотр итогов нужен нам не для того, чтобы оправдать врага, а для того, чтобы наконец пожалеть своего. Он спрашивает: имели ли мы право губить миллион жизней в одной блокаде, если был шанс их спасти? И этот вопрос — самый честный из всех, что я слышал за последние годы.

Эйтан заказал себе крепкий кофе и нервно застучал пальцами по столу.

— Ты пойми, Марк, — сказал он, понизив голос. — В Израиле 9 мая — это особенный день. Это день, когда мы говорим «мы выжили». Если мы начнем копаться в том, какими методами эта победа была достигнута, мы ослабим самих себя. Молодежь, которая сейчас идет в армию, должна верить в абсолютную правоту силы, когда речь идет о защите жизни. Если мы начнем говорить, что командиры могли ошибаться и что жертвы были напрасными, мы подорвем моральный дух. История должна быть ясной, как этот день. Без теней.

— Ясная история — это сказка для детей, — Марк Самойлович поправил очки. — А мы с тобой взрослые люди. Николай Степанович напечатал эту книгу в Германии на свои сбережения именно потому, что знал: в России, да и здесь многим она «неудобна». Ему говорили, что он подыгрывает тем, кто хочет переписать историю в пользу Запада. А он отвечал, что подыгрывает только правде. Он считал, что пока мы не признаем цену каждого убитого по глупости или из-за амбиций вождя солдата, мы так и будем повторять эти ошибки. Здесь, в Израиле, мы тоже часто говорим «любой ценой». Но этот старик напоминает нам: цена всегда имеет предел, за которым начинается преступление против человечности.

Эйтан покачал головой, его лицо выражало скепсис.

— И ты думаешь, что эта книга что-то изменит? Её прочтут сотня-другая стариков вроде тебя. А новые учебники уже написаны. В них всё четко: есть герои, есть злодеи, есть итог, который не обсуждается. Мир не хочет каяться, Марк. Мир хочет праздновать и чувствовать себя правым. Твой академик — святой человек, но он опоздал. Сегодня время других песен.

— Он не опоздал, он просто смотрит глубже, — ответил Марк Самойлович. — Я живу здесь десятилетия и вижу, как праздник превращается в политический инструмент. Раньше люди выходили на улицы с портретами отцов, потому что им было больно и важно помнить. А теперь выходят, потому что это выгодно какой-то текущей линии. Пересмотр итогов, о котором пишет академик, — это очищение памяти от шелухи. Он хотел, чтобы мы видели за знаменами лица людей. Каждое отдельное лицо.

Эйтан встал, бросив на стол несколько монет за кофе.

— Ты идеалист, Марк. Но реальность такова: если ты начнешь сомневаться в способах достижения победы, ты потеряешь саму победу. А без нее у нас ничего нет. Ладно, мне пора. В редакции сегодня готовят материал к годовщине, и там точно не будет места для рассуждений твоего академика. Там будет только гром и слава.

Когда журналист ушел, Марк Самойлович долго смотрел на проходящих мимо людей. Мимо пробежала группа школьников, они о чем-то громко спорили, и Марк подумал: а знают ли они, что их право спорить и вообще ходить по этой земле оплачено миллионами жизней, о которых даже в их учебниках сказано лишь вскользь?

Он вспомнил еще одну мысль из книги: «Правда — это не то, что написано на граните, а то, что шепчет твоя совесть, когда ты остаешься один». Николай Степанович до конца жизни верил, что его скромный труд, изданный на другом конце света, найдет своего читателя. И Марк понимал, что он — один из них.

В кармане завибрировал телефон. Это был внук, который сейчас проходил службу в боевых частях. Он прислал короткое сообщение: «Дед, мы тут спорили с ребятами. Офицер сказал, что на войне нет морали, есть только приказ. А я вспомнил твои рассказы. Кто прав?»

Марк Самойлович открыл книгу на странице, где академик описывал свой первый бой. Он знал, что он напишет внуку. Он напишет, что приказ — это обязанность солдата, но сохранение человечности — это обязанность человека. И что победа, которая стоит жизни последнего ребенка, — это победа, от которой веет холодом вечности.

Он закрыл книгу и медленно пошел к дому. Жара не спадала, но он её почти не чувствовал. В его голове звучал тихий голос старика-фронтовика из Германии, и этот голос был сильнее всех праздничных оркестров мира. Марк знал: пока эта книга лежит у него на столе, пока он говорит о ней с внуком — правда жива. И никакой пересмотр истории, никакая политическая мода не смогут её окончательно стереть.