ДвоюРодные. Глава 40. Чужие голоса

Глава сороковая. Чужие голоса

Город встречал ноябрь не пушистым снегом, как в деревне, а холодной, колючей изморосью, которая не падала, а висела в воздухе, оседая на пальто серой плёнкой. Соня шла в школу, закутавшись в шарф, но не от ветра — от взглядов. Казалось, каждый прохожий видел сквозь неё всё: и ту пустоту, что образовалась внутри после вчерашнего вечера, и лишние сантиметры на бёдрах, которые никак не уходили, и то, что она не такая, как Алёнка с её длинными ногами и звонким, ничем не омрачённым смехом.

Телефон в кармане лежал мёртвым грузом. Сообщение об олимпиаде так и висело без ответа. «Может, не получил? — цеплялась она за последнюю соломинку. — Может, сеть в деревне плохая?» Но глухая, звенящая тишина с той стороны говорила ровно обратное. Он получил. И не ответил. Не нашёл что сказать. Или не захотел. Или ему было просто не до того, потому что рядом была та, настоящая. Алёнка. Та, что смеётся громко, а не тихо хихикает в кулак, что может залезть на крышу сарая, а не боится упасть с велосипеда. Простая. Близкая. Не такая сложная, как она, с её вечными страхами, книгами и этой дурацкой привычкой всё анализировать до тошноты.

Школа встретила её привычным гомоном. Звонкие голоса в раздевалке, хлопанье телефонов-раскладушек, смех. Мир, который должен был быть её миром. Но она чувствовала себя здесь переводчиком с чужого языка. Она понимала правила этой игры — учись, отвечай, побеждай — но не понимала, зачем в ней играть, если некому потом улыбнуться и сказать: «Видишь? У меня получилось». И обнять так, как обнимал он, крепко и жадно, в той самой темноте прошлого лета, когда она впервые почувствовала себя не уродливой пухляшкой, а желанной.

На большой перемене её, как обычно, окружили. Не друзья — публика. Инна, Алина, Женя — золотой состав 9 «Б», для которых жизнь была чередой тусовок, сплетен и первых, пока ещё несерьёзных, романов.

— Сонь, ты в курсе, что по химии контрольную перенесли? — спросила Инна, поправляя на модный манер начёс и критически оглядывая Сонину старомодную водолазку.
— Да, — кивнула Соня, разворачивая бутерброд, которого не хотелось есть. Ей вдруг показалось, что все смотрят на её руки, неловкие, с короткими пальцами.
— Ой, смотрите, у нашей умницы опять лицо, как на похоронах, — фыркнула Алина, ловко закручивая на палец прядь идеально уложенных волос. — Опять олимпиада какая-нибудь не далась?
— Далась, — тихо сказала Соня, втягивая живот под столом. — По литературе.

На секунду воцарилась почтительная тишина. Потом Инна свистнула.

— Ну ты даёшь! Опять всех сделала? Ну, поздравляю, значит. Хотя… — её взгляд стал изучающим, — а чего тогда не радуешься? Денег мало дали? Или парень не поздравил?

Соня резко подняла глаза. «Парень». Они ничего не знали. Никогда не знали. Петя был её сокровенной, стыдливой тайной — мальчик не отсюда, не из их круга. Почти что вымышленный. И теперь эта тайна умирала в молчании. Она покачала головой.

— Ладно, литература литературой, — оживилась Женя, — а у меня вот реальная драма. Представляете, Макс из 10 «А» вчера сказал, что я ему нравлюсь, а сегодня прошёл мимо, даже не вглянул на меня!

Все закивали с понимающим видом. Мужская невнимательность была вечной темой.

— А у меня вообще, — вздохнула Алина, — Костя после лета в лагере пишет раз в неделю. И то — «привет, как дела?». И всё. Как будто мы и не целовались вовсе. Будто я ему была просто… тренажёр какой-то. Научился — и пошёл дальше.

Слово «тренажёр» вонзилось в Соню, как нож, и провернулось. Тренажёр. Это же про неё. Она была его первой. Первой, кого он по-настоящему обнял. Первой, кого поцеловал не в щёку. Она неуклюжая и пугливая. На ней удобно было тренироваться — она никому не проболтается, она из другого мира, она благодарна любому вниманию. А теперь, когда он научился, когда прошёл летний курс молодого бойца… он перешёл к настоящей практике. С Алёнкой. Которая, наверное, целуется совсем не так, как она. Увереннее. Смелее. Не закусывая губу от смущения.

— Да все они такие, — авторитетно заявила Инна. — Пока рядом — цветы и стихи. Разъехались — и ты им как прошлогодний снег. У моей сестры так же было. Она в Питер поступила, а парень её тут остался. Сначала писали друг другу каждый день, потом — раз в неделю, потом она узнала, что у него тут новая появилась. Из соседнего двора. Ближе и проще, понимаешь? И симпатичнее, между прочим.

«Ближе и проще. И симпатичнее». Каждое слово било наотмашь. Соня представила картину с ужасающей ясностью: он сейчас не за своим компьютером, не делает уроки, а гуляет с ней. По тем же самым деревенским улицам. И, может быть, прямо сейчас, пока она сидит здесь, он обнимает Алёнку за талию — тонкую, которую можно обхватить двумя ладонями, а не как её, Соню, которую он обнимал широко, всей рукой, будто беря в охапку. И целует её. В губы, которые не дрожат.

— Но если чувства настоящие… — начала она, и голос её дрогнул, выдавая всё.
— Какие настоящие? — перебила Инна, смотря на неё уже с лёгкой, снисходительной жалостью. — Сонь, ты же умная. В нашем возрасте? Это всё гормоны, лето, каникулы… Красивая сказка. А как начинается реальность — школа, километры, разные жизни — так сказка и кончается. Он находит ту, что под боком. Которая не задаёт сложных вопросов, с которой не надо из кожи вон лезть, чтобы быть на одной волне.

«Не на одной волне». Это был приговор. Она — на своей волне, забитой книжками и страхами. Он — на своей, простой и ясной. Алёнка — на его волне. Им легко. Им весело. Им не о чем молчать, потому что им и так хорошо.

Зазвенел звонок на урок. Девичий клуб начал расходиться. Инна, проходя мимо, похлопала Соню по плечу, и это прикосновение было таким легковесным, таким чужим после тяжёлых, настоящих рук Пети.

— Не грузись, ладно? Мужики приходят и уходят. Ты думай о своём будущем. Оно у тебя светлое. Не закопай его из-за какой-то… детской влюблённости.

Они ушли, оставив после себя облако дешёвых духов и эту тошнотворную уверенность в том, что они правы. Что он уже нашёл замену. Что она была временным явлением. Пробным вариантом. Тренажёром.

Соня осталась одна. Разум пытался бороться, выстраивая хлипкие баррикады. Он занят. У него учёба. Он в десятом классе, ему сложно. После того, что было между ними… после тех ночей, когда они лежали, обнявшись, и он шептал ей в волосы что-то такое, от чего всё внутри переворачивалось… он не мог просто так. Но страхи и комплексы были сильнее. Они кричали, перекрывая тихий голос разума. Ты некрасивая. Ты сложная. Ты далеко. А она — здесь. Она — проще. Она — симпатичнее. Ты была тренировкой. Теперь у него настоящая игра.

Она достала телефон. Экран был чист. Ни одного нового сообщения. Она открыла их переписку. Последнее от него было три дня назад: "Привет. Скучаю". Всего два слова. Теперь они казались не тёплыми, а какими-то… обязательными. Как отчёт. А её вчерашнее радостное сообщение об олимпиаде висело в пустоте последним, одиноким маяком, на который никто не ответил.

И тогда в ней созрело решение. Отчаянное, гордое, болезненное. Она не будет писать снова. Не будет выпрашивать внимания, не будет надоедать. Она заставит себя замолчать. Она посмотрит. Они должны были встретиться в январе, на 75-летии бабушки Мани. Она посмотрит, как он будет себя вести. Увидит ли в его глазах то же, что было летом. Или только вежливую отстранённость, смущение, желание поскорее отойти.

Она смотрела на экран, на неотвеченное сообщение. И в самой глубине, под толщей страха, боли и уязвлённой гордости, теплилась крошечная, упрямая искра надежды. Может, он всё же ответит. Может, они всё же поговорят. Может, в январе… в январе всё станет на свои места. Может, это просто чёрная полоса, и он, как и она, просто боится сделать первый шаг.

Надежда была слабой, как огонёк в метель. Но она ещё не погасла. Пока не погасла. И это было единственное, что не давало ей разломиться пополам прямо сейчас в этом школьном коридоре под взглядами проходящих мимо счастливых, простых, не таких сложных людей.