Зажигалка...

В полутёмной кухне, где пахло вчерашним борщом и дешёвым табаком, сидел Архимандрит. Он был без парчи, без бижутерии, в застиранной майке с выцветшим логотипом давно исчезнувшего банка. Напротив него — Профессор, человек с лицом, на котором годы научных споров отпечатались глубже, чем морщины.

На столе, между ними, лежала зажигалка. Обычная, прозрачная, из дешёвого пластика. В ней ещё плескались остатки газа, и она казалась крошечным аквариумом, в котором умер свет.

— Ты всё ещё веришь в это? — спросил Профессор, не глядя на собеседника. Его голос был сухим, как осенний лист. — В то, что мир — это чей-то замысел? В то, что где-то сидит бородатый дед и крутит колёсико?

Архимандрит усмехнулся. Улыбка была не злой, а скорее усталой, как у человека, который видел слишком много костров, чтобы бояться искр.

— А ты веришь в зубчатое колёсико? — парировал он. Голос его в домашней обстановке звучал неожиданно мягко, почти по-отечески. — В то, что эта маленькая смерть света — просто химия и давление? Ты разбираешь мир на винтики, как ребёнок — на часы. Но когда ты соберёшь их обратно, они не покажут время. Они будут просто кучкой шестерёнок.

Профессор взял зажигалку. Пальцы его были длинными и нервными. Он щёлкнул кремнием. Искра. Вспышка. Крошечное, жадное солнце, рождённое из ничего и тут же умершее.

— Это не чудо, — сказал Профессор. — Это трение. Это окисление. Это физика.

— Для тебя — физика, — кивнул Архимандрит. Он взял зажигалку из рук учёного. Его пальцы были короткими и сильными. Он не стал щёлкать. Он просто держал её на ладони, словно взвешивая душу.

— А для него, — он кивнул в сторону окна, за которым в серой рассветной мгле проступали контуры спящего города-гиганта, — для него это дракон.

Профессор нахмурился.

— Для кого «для него»?

— Для человека четырнадцатого века. Для того, кто ещё не знает слова «пластмасса». Ты думаешь, знание освобождает? — Архимандрит покачал головой. — Знание о давлении и молекулах не делает тебя свободным от дракона. Оно просто даёт тебе другое имя для его огня. Ты называешь его «окислением». Но разве это меняет суть? Разве боль огня становится меньше от того, что ты знаешь его формулу?

Профессор молчал. Он смотрел на зажигалку в руке Архимандрита. В слабом свете из окна пластик казался не материалом, а застывшей мыслью.

— Вера — это отсутствие знания? — тихо спросил Архимандрит. — Или знание — это просто очень маленькая вера? Вера в то, что мир познаваем до конца?

Он наконец щёлкнул зажигалкой. Огонь вспыхнул ровным, синим пламенем.

— Смотри, — сказал он. — Вот твой дракон. Он здесь. Он реален. Ты можешь описать его химию, но ты не можешь отменить его жар.

Пламя отражалось в его глазах, и на мгновение показалось, что в них нет ни усталости, ни мягкости. В них была только бесконечная, всепоглощающая тьма, из которой рождается свет.

Профессор протянул руку и погасил огонь пальцами.

В кухне снова стало темно и тихо. И в этой тишине было слышно лишь гудение холодильника да тиканье часов на стене — неумолимый метроном времени, отсчитывающий секунды до следующего щелчка кремния и нового рождения дракона из пустоты.