Ощущение хрупкости Глава 4

Москва давила на меня в той мере, в какой может оказывать давление на человека только большой город, в котором он родился, рос, жил или существовал. Я чувствовала себя в нем белой вороной, которая изо всех сил пытается взлететь, оторваться от земли, однако ей снова и снова подрезают крылья. Была ли я условно пригодна или страдала от беспросветного одиночества, - точно трудно определить. Меня разочаровали родители, или, вернее, мне причинила глубокую, сильную боль родная мать, и я не нашла счастья в браке, и нас с отцом навсегда покинула Таня. Излишне много трудностей для молодой девушки, которой только двадцать четыре.
Еще одной моей обременительной страстью были бесконечные прогулки в московских парках. Я рассчитывала уберечься, спрятаться в них от раздражения, которое теперь ощущала в столице повсюду, куда бы ни пошла, и где бы ни оказалась в очередной вечер. Меня ввергало в состояние исступления буквально все: машины, люди, жилые дома, убогие магазины, бутылки с водкой, человеческие эмоции, лишние стоны и вздохи, детская мимика и детские же игры на площадке у дома, старухи в платках, упрашивающие уступить им место в троллейбусе только потому, что я молода, а они – нет. Меня даже стал нервировать секс с некоторыми молодыми людьми, и я не знала, в чем здесь причина, ведь я не фригидна, и прочих отклонений от сугубо условной нормы у меня также не наблюдалось. Я представляла, как очередной мужчина не старше тридцати раздевается передо мной, делает это необычайно поспешно, и раздирает на мне одежду в клочья. Сильное тело с рельефными мышцами укрывает хрупкое, слабое девичье, и все длится несколько минут, едва ли больше. Отец работал, писал на своей пишущей машинке в течение дня, и я порой приезжала к нему в гости, просто пообщаться и увидеть, как он теперь живет один, без матери и без Тани. Иногда мне хотелось ударить его, потому что меня нервировали звуки, издаваемые пишущей машинкой, и потому, что он тогда толкнул меня в детстве в день гибели Тани, так что я действительно пала жертвой его руки.
В парках или же скверах ко мне подходили молодые парни, чтобы познакомиться, и все, о чем я тогда могла догадаться, но не увидеть, - это похоть, гнездящаяся в их потных гениталиях. Не знаю, была ли я красавицей в классическом понимании данного слова, однако не приходилось сомневаться в том, что я была привлекательна или просто хороша собой, это не важно. У меня были мамины темные кудрявые волосы, в которые когда-то влюбился отец. В то время я носила яркие платья и сарафаны, и надевала короткие юбки, подчеркивающие изрядную длину моих ног, и носила пояса, и бусы, и жемчуг, и шляпки… я обожала, была до безумия влюблена в различные шляпы, и красила губы яркой помадой, в которой иногда даже засыпала, пачкая ею постельное белье. Однако же я знала, что как только действительно соберусь в дорогу, мне придется снять с себя все наряды и стереть с лица косметику, и надеть простые джинсы и рубашку.
Много месяцев спустя после мнимого расставания с супругом я встретила в парке, расположенном недалеко от нашего с отцом дома, пожилого господина, если не выразиться грубее, почти старика. В действительности, ему было лет семьдесят на вид, но в своем тогдашнем молодом возрасте он мне казался бесконечно старым, годившимся мне в дедушки, с лицом, изъеденным морщинами, будто кислотой, нечаянно пролитой на грубую кожу. Он заинтересовал меня. Я впервые за долгое время перестала испытывать раздражение. Старик сидел на скамейке и палочкой для ходьбы отгонял случайных голубей, он сидел и читал книгу неизвестного мне автора и, казалось, обращал на все, его окружающее, минимум внимания.
Он был красив и ухожен, хорошо одет и тщательно выбрит. Его серебряная шевелюра понравилась мне, и я на мгновение закрыла глаза, чтобы представить его молодым, да я сама омолодила его на сорок лет. Когда мне стало совершенно очевидно, что я смотрю на господина во все глаза, и вовсе не собираюсь уходить, он обратил ко мне свое лицо и снисходительно улыбнулся, как если бы я была его юной дочерью, с которой они вместе выбрались на прогулку в парк. Он произнес: «Доброе утро», и я ответила. Он сказал: «У вас необыкновенно красивые волосы и шляпка», и я выдала короткую реплику: «Мамины». Вскоре я поняла, что он тоже заинтересован во мне. Я не была его молодой женой или дочерью, или племянницей. Я была миловидна и темноволоса. И тогда я села к нему на скамейку, и мы разговорились, и я стала объяснять господину с палочкой всю свою жизнь. Он внимательно слушал, не перебивая.
Уже с раннего утра будучи слегка нетрезвой, я несколько раз повторила ему свое имя, сказав: «Меня зовут Рита. Можно просто так. Правда, некоторые друзья зовут меня Маргаритой». И вскоре он тоже представился, его звали Валентин. Он все любовался моими кудрявыми волосами, когда я осознала, что у меня появился настоящий друг. Я могла бы быть его внучкой, даже не дочерью, но это не мешало бы нам стать друзьями. Мы неспешным шагом прогуливались по парку, и я рассказывала ему, как потеряла Таню, и как мечтаю отправиться по ее стопам в путешествие на юг. Вспомнила, как в двенадцать лет без спроса взяла мамину краску для волос, желая сделать их светлее, и действительно сделала, пусть и не очень умелыми, детскими ручонками. Мать вернулась поздним вечером со швейной фабрики, заметила перемены в моем внешнем виде и твердым шагом подошла ко мне. Под ее взглядом я сжалась, как зверек, учуявший угрозу со стороны своих более сильных братьев. Мать тогда посмотрела мне прямо в глаза и произнесла: «Разве раньше они были такого цвета?». Я почему-то не сразу поняла, что она имеет в виду мои волосы, теперь сияющие, как каштаны на ярком солнце. И, прежде чем я успеваю ответить, она бьет меня по лицу, так, чтобы я успела подставить другую щеку, и, соответственно, получить вторую пощечину. Раньше я и представить себе не могла, что ребенок может так сильно ненавидеть родную мать.
Валентин слушал мои истории, чуть склонив голову, и незаметно улыбался. Я спросила, что он читал до моего появления в парке. Мужчина не ответил на этот вопрос. И все же он пригласил меня к себе на чашку чая, и я знала, что это действительно будет только чашка чая, и ничего лишнего. Мы увлеклись друг другом и, пока ехали в случайной машине такси к нему домой, я сквозь смеженные веки продолжала воображать его молодым. Я позволила себе сравнить его с отцом! Я также спросила, чем он занимается или, что вернее, чем он занимался ранее, если успел выйти на пенсию. Он тяжело вздохнул и произнес: «В сущности, и всем, и ничем конкретно. Я писатель». Тогда я перестала сравнивать его с отцом, ведь мой отец еще не старик, однако он тоже когда-то лелеял надежду быть писателем, но так и остался никем.
Раздражение уходило, удалялось из моего организма, как страшная раковая опухоль, и вот мы уже сидим в его просторной, обставленной в стиле минимализма квартире, и пьем чай с клубничным вареньем. Я знала, что вскоре вернусь домой к отцу, и что мне предстоит толкаться в вечернем общественном транспорте, где пожилые женщины прикажут мне встать, не заметив, что у них перед носом уже есть свободное место. Я знала, что в магазине не будет ничего из того, что можно было счесть за достойный ужин. Я знала, что завтра утром мне предстоит проснуться и отправиться в путь, - вещи уже уложены, и все чинно лежит на своих местах. Однако теперь я просто пила чай с вареньем и беседовала с господином, который смотрел в мои красивые серые глаза, и улыбался. В его квартире было очень много книг, и Валентин дал мне почитать одну или две. Он записал номер моего домашнего телефона и проводил до остановки троллейбуса. И, замечая его статную, гордо удаляющуюся от меня спину, я вдруг поняла, что вернусь в Москву. Я отправлюсь автостопом в южные края, но обязательно вновь появлюсь в своем родном городе.