Розовый слон

Я хотела сказать так много — но слова застряли в горле. Они толкались и давили изнутри, а вырвавшись наружу, оборачивались лишь невнятным стоном. Горло сжалось, словно чья-то незримая рука медленно перекрывала воздух. Я ловила его ноздрями, но каждый вдох лишь отталкивал звуки обратно. Руки вспотели, телефон выскользнул из пальцев и упал экраном вниз.

Всё вокруг рванулось вбок. Стены поплыли, сливаясь в размытый вихрь кричащих цветов. Пол ушёл из-под ног, и я ощутила, как сознание рассыпается на осколки. Темнота накрыла меня тяжёлым одеялом.

Гулкий звон разбитого стекла отдался в затылке. С трудом подняв голову, я почувствовала, будто уши залило водой — даже собственное дыхание звучало глухо, как на морской глубине. Грохот с кухни заставил подняться на ватные ноги и двинуться на звук.
В глазах всё ещё рябило, и, облокотившись на косяк, я попыталась разглядеть огромное розовое пятно посреди кухни.

Когда зрение привыкло к свету, я отказалась верить своим глазам — на кухне стоял слон. Его бока упирались в холодильник и противоположную столешницу, так что незваный гость не мог пошевелиться и лишь испуганно смотрел на меня крошечными бусинками глаз. Я рванулась с места и, влетев в комнату, захлопнула дверь.

«Так и знала, что недосып рано или поздно даст о себе знать! Конечно, бывает, что люди путают сон с явью, но в статьях говорили только о тёмных силуэтах. Никто не писал про розовых слонов».

Холод дерева под ладонью убеждал — это не сон. Я прислушалась: в квартире было тихо, если не считать моего неровного дыхания. Через пару минут ум прояснился, и стало ясно — слон был лишь миражом, пусть и очень ярким. Оставалось в этом удостовериться.

На кухне я нашла только коричневое чайное озеро и осколки кружки. Но едва я взялась за тряпку, как за холодильником послышался шорох. Там, сжавшись в комочек, сидел слонёнок, прикрывшись широкими ушами. Теперь он был не больше котёнка и поджимал под себя правую переднюю ножку.

«Всё хорошо, я тебя не обижу», — я осторожно провела рукой по его левому уху. Оно было похоже на плюшевый плед. Это и правда была большая мягкая игрушка. Через минуту малыш успокоился и с любопытством уставился на меня.

«И что мне с тобой делать?» — я почесала ему голову. Слонёнок радостно захлопал ушами и принялся обнюхивать меня хоботом. «Какая же ты прелесть!» — не удержалась я от смеха. «Буду звать тебя Сахарок, согласен?» — малыш наклонил голову и громко дунул, что, видимо, означало «да». «Ну надо же! Ладно, хватит торчать на кухне, пойдём в комнату. Кому я только об этом расскажу — не поверят». На его ноге были две царапинки. Руки дрожали, и чтобы завязать бантик, потребовалось усилие, но слонёнок терпеливо ждал. «Молодец», — пробормотала я, целуя его в макушку. От малыша пахло вишнёвой карамелью и мятой.

«Теперь тебя надо накормить. Ты что-нибудь хочешь?» — Сахарок не ответил, лишь продолжал смотреть на меня доверчивым взглядом.

Пришлось выяснять, что едят слоны, кроме бананов.

Интернет сообщил, что в зоопарках им дают капусту, морковь, свёклу, отруби и ветки. Яблоки, бананы и грущи — это лакомства, как и разные сладости.
«Выходит, мы с тобой одной крови», — заметила я.

В задумчивости я вернулась на кухню, а слонёнок последовал за мной. На столе в вазе лежали яблоки и бананы... Сойдёт для начала. Я нарезала фрукты в миску и поставила на пол. Слонёнок понюхал угощение и удивлённо поднял на меня глаза. «Может, ты ещё слишком мал и пьёшь только молоко?» — рядом появилась блюдце с молоком, но и к нему он не притронулся. «Ладно, поешь, когда проголодаешься», — решила я, возвращаясь в комнату.

Нужно было чем-то занять Сахарка, пока я буду готовить. Мимо окна проехала машина с громкой музыкой, и он настороженно навострил уши. Я включила ему детские песенки. Сахарок тут же принялся качать головой в такт. «Сиди тут, а я пойду готовить ужин», — это создание не переставало меня удивлять.

«В нашем городе нет зоопарка, значит, писать надо в Москву или Питер. А что потом? Его заберут на опыты? Посадят в вольер с другими? Да и как объяснить: "Здравствуйте, у меня на кухне материализовался розовый слон, похожий на персонажа из раскраски, который умеет уменьшаться до размера кошки"?» Я фыркнула, но тревога всё ещё холодными иголками бегала под кожей. Руки автоматически чистили картошку, пока мысли метались между плитой и дверью в комнату.

Закончив готовить, я заглянула к Сахарку.
Он сидел посреди комнаты и ритмично покачивался под «Барбариков». Плейлист кончился, и слонёнок с нетерпением ждал продолжения.

Я налила себе суп и вернулась. Картошкой он тоже не заинтересовался. За окном сгущались сумерки, и я включила ночник. Мы молча сидели и смотрели, как по потолку плывут разноцветные блики.

Вскоре малыш уснул у меня на коленях, а я смотрела документальный фильм о слонах. Оказалось, это удивительно умные и социальные животные. Но розовых среди них не было. Засыпая, я вспомнила, что с самого утра на телефон не пришло ни одного сообщения.

Я взяла больничный, чтобы решить, что делать с новым жильцом. Каждый день приносил новые открытия: Сахарок никогда не просил есть или пить. За две недели он не вырос ни на сантиметр, зато научился заправлять кровать, запомнил, где лежат столовые приборы и посуда. Каждый вечер он терпеливо ждал, пока я улягусь, и тогда сворачивался клубком рядом. Если я засиживалась, он начинал беспокойно похаживать, а затем тянул меня за рукав или штанину к кровати — без меня засыпать он не желал. По утрам слонёнок неторопливо шёл на кухню, включал чайник и будил меня, стаскивая одеяло или щекоча хоботом. Проснувшись, я пила чай, а он, довольно пуская пузыри, наблюдал, как я читаю очередную статью о слонах. Так и текли наши дни: он с интересом следил за моими делами и всегда норовил помочь. Сообщений на телефоне больше не приходило, и наша квартира стала отдельной вселенной в сером, заснеженном городе.
Всё изменилось через две недели.

Мне приснилась горящая библиотека. Пламя уже охватило несколько стеллажей, а я, роняя книги, пыталась унести как можно больше. Вдруг одна книга раскрылась, и её страницы, кружась, облетели меня. На них были мои стихи. Но стоило мне протянуть руку, как буквы начали таять, расплываться и исчезать прямо на глазах, будто чернила боялись огня больше, чем бумага. На чистом, тлеющем листе проступили лишь три слова, которые горели кислотным зелёным светом — не от огня, а изнутри:

НЕ ХРАНИТЬ. НЕ ЧИТАТЬ. НЕ ВЕРИТЬ.

Я поняла, что горит не библиотека — горят сами смыслы, связь между словом и чувством. И я не могу их спасти, потому что они отказываются быть спасёнными. Дым был густым и горьким, как подавленная речь. Он заполнял лёгкие, тяжелел в конечностях, и я почувствовала, как корни отчаяния прорастают сквозь подошвы, пригвождая к месту.

Я проснулась в холодном поту, с ощущением, что внутри выжжено до пепла. Рука инстинктивно потянулась к тетради на прикроватной тумбе — вырвать, скомкать, избавиться. Но пальцы, коснувшись шершавой обложки, замерли. Вместо этого я сжала кулаки и прошептала в темноту, будто заклинание против кошмара:
— Это неправда.

Но даже этот шёпот казался чужим. А на столе, в синем свете экрана, по-прежнему не было новых сообщений.

С того дня время потеряло чёткие границы, превратившись в вязкую, однородную массу, где невозможно отличить день от ночи. Меня сковало отчаяние, сжимавшее грудную клетку всякий раз, когда я пыталась что-то написать.

«Есть вещи и поважнее моих строчек», — сдавалась я, безуспешно пытаясь вернуть аппетит и наладить сон. Сахарок старался не попадаться на глаза, последние дни отсиживаясь в прихожей. Я отнесла ему подушку и плед, чтобы не мёрз на холодном полу.

Однажды я не смогла открыть дверь — он снова вырос до прежних размеров.

А на следующий день Сахарок исчез. Иногда он приходит ко мне во снах. Мы катаемся по саду, где цветёт черёмуха, или плещемся у озера, плетя венки из одуванчиков. А бывает, он сидит на пушистом облаке, маленький, и машет мне хоботом. Я верю, что однажды он снова зайдёт в гости, и мы будем смотреть, как по стенам танцуют разноцветные огоньки.