Жаркое лето 68-го

ЖАРКОЕ ЛЕТО 68-ГО.
1. Кызыл-Арват
В Политехническом институте была своя военная кафедра. В течение двух лет из нас делали офицеров запаса. Наш факультет готовил специалистов по станциям наведения ракет. Нам рассказывали о методах обнаружения целей и наведения на них ракет, а также о принципах устройства всех систем. Это было небезынтересно и небесполезно. Именно здесь я получил основные знания по радиотехнике, которые потом использовал, работая на заводе «Прибор». В конце третьего курса мы сдавали экзамен, на чем и заканчивалось теоретическое изучение. А летом после 4-го курса нас повезли в конкретные дивизионы для ознакомления с реальными установками. Наш дивизион находился в пустыне Кызыл-Кум, в 20 километрах от города Кызыл-Арват.  Там мы провели весь июль.
Первое, что нас потрясло – это жара. Солнце пекло так, как никогда в моей жизни. Температура в тени доходила до 45-48 градусов. Мы моментально обгорели и ходили красные и облезлые. Но потом краснота преобразовалась в коричневость, так что таким загорелым я не был никогда. Интересно, что, когда после сборов я поехал в Крым и находился там целыми днями на пляже, загар не только не усиливался, но со временем ослабевал, так что к концу августа я уже был белый, как обычно зимой.
Первые дни очень хотелось пить. Водопровода там, конечно, не было. За водой мы ходили к специальной, зарытой в землю цистерне, куда вода завозилась раз в неделю. Мы опускали на веревке наши фляги в люк цистерны и вытаскивали их оттуда полными живительной влаги. Сразу опустошали полфляги и потом добирали заново до полной.  Помню, что, начиная пить, мы в ту же секунду покрывались потом. Меня это сильно удивляло, я не мог понять, как вода, только что поступившая в желудок, сразу оказывается на поверхности кожи. Сначала пить хотелось непрерывно. Уже отнимая от губ флягу, ты хотел снова ее к ним поднести. Через несколько дней жажда прошла, так что мы могли не пить целый день и даже не вспоминали о воде.
Учили нас там мало. Конечно, мы увидели станции наведения живьем, побывали внутри, посмотрели на экраны и даже повертели разные ручки. Назначенный нашим учителем офицер задиктовывал нам по своей книге, а мы старательно (или не очень) записывали: «после этого надо включить тумблер 16, а ручку В29 перевести в верхнее положение». Скоро эти занятия превратились в формальность, угнетающую не только нас, но и «учителя». Все были рады согласиться на самостоятельное изучение описаний. Освободившееся время мы занимали преферансом, пинг-понгом и футболом. 
Именно с футболом связано мое самое острое воспоминание о том времени. Мы предложили сыграть матч солдатам нашего дивизиона. Играли по правилам: 11 на 11. Я играл в полузащите и даже забил гол. По-моему, мы все-таки проиграли 2-3, но я хочу рассказать не об этом. В один прекрасный момент я сыграл головой, мяч отлетел на пару метров и попал на ногу нашему главному здоровяку Юре Казееву, а он со всей силы залимонил по мячу, надеясь попасть в ворота противника. Но на пути мяча оказался я, еще находящийся в полете. Мяч со страшной скоростью попал мне в правый глаз. Я рухнул на землю. Сознание не потерял, но нокдаун был первостепенный. Ребята сгрудились вокруг меня. Через полминуты, вполне очухавшись, я с ужасом обнаружил, что мой правый глаз не видит ничего, полная и безнадежная темнота. Помню, что воспринял я это без паники, просто подумал: «Вот сволочи, глаз выбили». Ощупав глаз и обнаружив, что он пока на месте, я решил, что держится он исключительно веками, и сосредоточился на том, чтобы его не потерять. Возникла мысль о маме и о том, как я ей скажу о потере глаза. Посреди поля была большая лужа, я вполз в нее и стал отмачивать глаз, хотя цель этого мне была непонятна - ведь ясно: если глаз не видит ничего, значит, он выбит.
Ребята подхватили меня под руки и повели к дивизионному фельдшеру. Он посмотрел мне в глаз, поводил пальцем передо мной и явно забеспокоился – грозили неприятности. Он позвонил в медсанчасть в Кызыл-Арвате и сказал: «Нужен офтальмолог, тут парню глаз выбили». Дежурный ему ответил, что врач уже ушел домой и что волноваться и спешить незачем, ведь если выбили, значит, выбили и помочь все равно ничем нельзя. Так что ждите до утра, а утром привозите. Услышав этот приговор, я окончательно замандражировал, меня затрясло мелкой дрожью, так что фельдшер напоил меня успокоительным и снотворным, а ребята отвели в казарму. Через какое-то время удалось уснуть. Утром меня разбудил сержант и сказал, что за мной прислали машину, чтобы везти к врачу. Я открыл глаз и обнаружил, что он что-то начал видеть, правда, мутновато. Посмотрев в зеркало, я увидел, что зрачок не имеет круглую форму, а представляет собой какое-то отверстие с неупорядоченными краями. Я подумал: «Вот гады, зрачок порвали» и пошел в машину. Через полчаса, приехав в медсанчасть, мы узнали, что “врача нет, он уехал в дивизион, там какому-то парню глаз выбили” – это, судя по всему, обо мне. Пришлось ждать. Через час врач приехал, и я, наконец, подвергся профессиональному осмотру. Вердикт был такой: ничего страшного, от удара контужен глазной нерв, постепенно все пройдет. Все обрадовались, и врач тоже, после чего меня отвезли в казарму. К вечеру зрачок стал круглым.
2. Лада
В конце июля я вернулся в Ленинград. Мы ехали трое суток в общем вагоне, что само по себе было экзотичным приключением.
А в начале августа мы с моими друзьями Аркашей и Володей поехали в Ялту. Там мы сняли отличную комнату с лоджией на Пушкинской улице. Хозяйку звали Наталья Николаевна, она была лет на пятнадцать старше нас, поэтому она обращалась к нам на ты, а мы к ней - на вы. Пару раз к ней в гости заходила ее приятельница, и мы все вместе пили чай. Иногда мы замечали обращенные на нас долгие, красноречивые взгляды обеих женщин, но никакие греховные мысли в наши головы не приходили. Они казались нам взрослыми тетками, годящимися только для бесед о погоде и кулинарии. Не уверен, что они сами имели в виду что-то конкретное, но инстинкт есть инстинкт. Мы все трое были юны, спортивны, остроумны и, наверное, красивы. Хочется верить, что к этому перечислению можно добавить и слово «желанны». 
Наличие упомянутой лоджии было существенно, так как в теории позволяло кому-то из нас пригласить подругу и быть изолированным от остальных. Именно мне это и пригодилось.
Ее звали Лада, она приехала из Львова. По паспорту она была Людмила, но предпочитала, чтобы ее называли Ладой. Мы познакомились на пляже. В первый же день я обратил внимание на симпатичную невысокую брюнетку с точеной фигуркой. Вокруг нее было много мужчин разного возраста. Позднее я узнал, что это компания киношников, снимающих в Ялте фильм «Один шанс из тысячи». Главную роль в этом фильме играл очень уважаемый мною актер Гурген Тонунц.  Многие помнят этого красавца по роли Камо в трилогии  «Лично известен», «Чрезвычайное поручение», «Последний подвиг Камо». В 68-м году ему было 45 лет, он был успешен и красив. И именно он, как мне сообщили, ухаживал за Ладой. Правда, в это время он был в отъезде.
Как мы познакомились? Я набрался наглости и, улучив момент, когда Лада была одна, сказал: «Простите за дерзость, но я хотел бы встретиться с Вами сегодня вечером. Что Вы на это скажете?». Она посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом, подумала несколько секунд и согласилась. Мы договорились встретиться около Главпочтамта в 7 часов.
Я был очень горд собой. Ведь у меня не было большого опыта знакомств с незнакомками. Я только последний год начал осваивать это непростое дело. На моем счету было всего два-три знакомства в метро. Но это были девчонки. Разве они могли сравниться с Ладой, молодой красивой женщиной, к тому же окруженной известными богемными персонажами. Кто такой я? Бедный студент, не более того. И у меня хватило смелости и самообладания назначить ей свидание!
Без пяти семь я был у почтамта с букетом цветов. Я ждал ее до восьми. Она не пришла.
Я еле дождался завтрашнего утра и побежал на пляж. Она уже лежала на своем лежаке. Я присел около нее и спросил: «Почему же Вы не пришли?» - «Куда? – спросила она и вдруг вспомнила. – Боже мой! Я же должна была с Вами встретиться! Простите меня, если можете. Я совсем забыла об этом свидании». Мысль о том, что обо мне просто забыли, была неприятна, но еще хуже было бы, если бы она не пришла намеренно. «Хорошо, - сказал я, - предлагаю встретиться сегодня». Она подумала немного и сказала: «Можно я отвечу Вам позже? Я пока не знаю точно своих планов на вечер». - «Хорошо, - ответил я, - буду молить судьбу и надеяться на положительный ответ». Наградой мне была ее улыбка. Я поклонился и отошел к своим друзьям.
В течение дня я незаметно поглядывал на нее и несколько раз заметил, что она смотрит в мою сторону. Мне это понравилось. Ближе к вечеру, проходя мимо меня, она тихо сказала: «В семь часов у почтамта». Я кивнул.
Теперь надо было думать, куда ее повести вечером. Еще раз повторю, что я был бедным студентом, для которого рубль был заметной суммой. Репетиторством я тогда еще не занимался, жил на стипендию и на те деньги, которые мы с ребятами зарабатывали на разгрузке вагонов. О ресторане речи не могло быть. Разве что в кафе кофе попить. Я мог выделить на это максимум три рубля. Будь что будет! И я нырнул в эту ситуацию.
Мы встретились ровно в семь. Я вручил ей букет и открыл рот, чтобы предложить пойти в кафе. Но она опередила меня: «Предлагаю пойти в гости к моим друзьям». «Вы уверены, что это удобно?» – спросил я. – «Да, конечно. Это мои хорошие знакомые. Они снимают здесь кино». Ситуация, с одной стороны, упрощалась, так как определились планы, с другой стороны, я никогда не бывал во взрослых компаниях, особенно богемных. Но не отказываться же. Я согласился.
Она привела меня в гостиницу «Ореанда». Тогда это была самая шикарная гостиница в Ялте. Портье на входе поздоровался с ней, а значит, и со мной. Мы поднялись на второй этаж. Номер был довольно большой, там за столом сидело человек пять из киношной компании. Всех я уже видел на пляже. Лада представила меня им: «Это мой друг. Его зовут Марк. Он приехал из Ленинграда». Название моего родного города сломало возникшее было напряжение. Выпили вина за архитектуру, потом за киноискусство. Я все время чувствовал на себе критические взгляды присутствующих. Уверенности мне придавало то, что все они были в возрасте – староватые, лысоватые, толстоватые. А я хоть и беден, и неизвестен, но молод и мускулист. А я тогда был в самом расцвете своей атлетической деятельности. И бицепс, и большая спинная, и грудная были в полном порядке. Пока мы добирались до гостиницы, Лада держала меня под руку и, как мне показалось, поглаживала мой бицепс. Потом мы слушали магнитофон, еще выпивали, рассказывали анекдоты, где я удостоился заслуженных похвал. Они хохотали, но все равно смотрели на меня искоса. Часов в десять Лада прошептала мне на ухо: «Уведи меня отсюда». Легко сказать! Мы могли бы незаметно смыться, но она ведь не зря сказала: «Уведи меня», а не просто «Сбежим отсюда». Значит, она чего-то ждет от меня. Вино придало мне смелости и игривости. Я встал и сказал: «Друзья! Я пью за всех вас, и нам с Ладой пора идти». Нас стали уговаривать посидеть еще, а лысый оператор даже сказал, смеясь: «Ладочку вы уведете только через мой труп». – «Это меня не остановит», - также смеясь, парировал я и был вознагражден красноречивым взглядом моей дамы.
Мы вышли из номера. Я сжимал в кармане свои потные три рубля и намеревался пригласить ее в кафе. Она прижалась к моему плечу: «Пойдем ко мне?» - «Нет, ко мне!» - твердо сказал я. И мы пошли.
Ребят еще не было дома, поэтому мы спокойно обустроились в лоджии и закрыли дверь в комнату. Не буду вдаваться в подробности той ночи. Скажу только, что в грязь лицом я не ударил. Мои физические кондиции оказались достойны моего бицепса. Мы не спали всю ночь. Объятия перемежались разговорами. Лада рассказала мне о себе. Узнав, что мне 22 года, она призналась, что старше меня на целых два года. Тут я сомневаюсь в ее искренности, думаю, что ей было лет 27-28. Она побывала замужем, сейчас в разводе, закончила финансовый институт, работает бухгалтером. Рассказала, что серьезно больна: одна почка совсем не работает, и вторая тоже потихоньку отказывает. «Так что мне осталось жить года два, максимум три», - сказала она, и глаза ее повлажнели. Я постарался утешить ее известным мне способом. А еще я читал ей любимые стихи, и ей они нравились, и это нравилось мне. 
Ближе к утру накатила усталость, мои глаза закрывались сами по себе. И тут она призналась, что сегодня улетает домой. Я не поверил. Она показала билет. Тогда я понял, почему ее не волновало мнение киношников. Это была ее прощальная гастроль! И я стал героем этой гастроли!
Но оказалось, что у нее были в запасе и новые идеи. Она посмотрела мне в глаза и сказала: «Если ты хочешь, я порву свой авиабилет». Это было неожиданно. Я спросил, почему. «Я хочу остаться с тобой», - ответила она. - «Но почему?» - «Я в тебя влюбилась». Это было приятно слышать, но мне, рациональному и логичному, было трудно в это поверить. Она могла без колебаний уехать от Тонунца и его коллег-киношников, а теперь готова порвать свой авиабилет из-за неизвестного бедного студента. Лада держала билет двумя руками: «Говори «да», и я его рву!»  «Подожди, - сказал я. - Не стоит создавать сложностей. Потом не сможешь купить билет, ведь ты же должна выйти на работу». - «Это мое дело. Я хочу быть с тобой. Свои проблемы я решу сама». - «Но я не могу поверить, что ты настолько в меня влюблена. Тебе это кажется. Завтра это пройдет, и ты будешь зла сама на себя за эту минутную слабость», - занудствовал я.
Признаюсь, большую роль в моем поведении играла головная боль из-за бессонной ночи. Кроме того, я действительно боялся, что очарование пройдет, и она увидит, что мне нечего ей предложить, кроме своего молодого тела. Не мог же я жить на ее деньги, а своих у меня было слишком мало. Закрадывалась и еще мыслишка: «Если у меня тут на третий день такие приключения, что же меня ждет дальше? Какие Джины Лоллобриджиды?»
Конечно, Лада была хороша, я не разочаровался в ней ни на минуту, но будущее меня пугало. Мое недоверие к ее чувствам ее не смутило. Она со страстью стала убеждать меня в своей любви. Рассказала, что во Львове ее ждет любящий ее человек, показала даже письма от него, прочитала отрывки. «Но это он меня любит, а не я его. Сейчас я люблю только тебя!» Эта цыганщина смущала меня все больше. Было понятно, что мое хладнокровие заводит Ладу, она сама все больше начинает верить в свое чувство.
Если бы у нас была еще пара дней, ну хотя бы один, можно было бы увидеть друг друга в обычной обстановке, при свете дня, в компании знакомых, а не в тех «особых» обстоятельствах, и мы могли бы оценить вероятность того, что не разочаруемся друг в друге в ближайшие дни. Но мы знакомы всего 12 часов. А что будет завтра? А послезавтра? А через неделю?
Голова болела все сильнее, хотелось спать, а не принимать судьбоносные решения. И я сказал: «Нет, ты должна уехать».
Надо отдать ей должное, она не обозлилась, она приняла это спокойно, не показала своей обиды. Я проводил ее до дому, она поцеловала меня долгим поцелуем и сказала: «Я не хочу, чтобы ты приходил меня провожать. Простимся сейчас». И мы простились.
А как бы Вы поступили на моем месте, мой дорогой читатель?
3. Володя
Но насмешница-судьба, хихикнув, подбросила нам ту же проблемку в зеркально-симметричных обстоятельствах. Дело в том, что буквально на следующий день Володя познакомился с девушкой. Она была светловолоса, голубоглаза, стройна и длиннонога. Не помню ее имя, возможно Света, для простоты так я и буду ее называть. Свете было 19 лет, она приехала в Ялту из Архангельска. У нее был билет на поезд до Ленинграда на послезавтра. В Ленинграде она собиралась провести несколько дней, а потом отчалить в родной Архангельск.
Как Вы, наверное, догадались, Володя влюбился. Никаких конкретных продвижений со Светой в любовном направлении у него не было, но выражение его глаз демонстрировало некоторое умопомрачение. Короче говоря, назавтра он сообщил нам с Аркашей, что купил билет и едет вместе со Светой в Ленинград, где он собирается познакомить ее с красотами великого города.
Мы потеряли дар речи. Ведь мы планировали провести в Ялте целый месяц и заплатили за комнату вперед за весь срок. Но Володя заявил, что, когда речь идет о любви, деньги его не волнуют. Так что мы можем не париться по этому поводу. «Но ведь ты нарушаешь все наши планы, мы же хотели провести отпуск втроем!» - «Планы изменились. Каждый строит свои планы так, как хочется лично ему. Я хочу ехать со Светой, и вас это не касается».
Надо сказать, что мы знали за Володей этот недостаток, красиво называемый эгоцентризмом. Суть такова: важен только я, а остальные пусть идут … лесом! Помню, как двумя годами ранее я ездил в наш институтский лагерь, находившийся в Закарпатье, и провел там три недели. Володя в это время поправлял здоровье после перенесенной желтухи на курорте Трускавец, то есть в тех же краях. Мы договорились прямо оттуда вместе поехать в Крым. Мой лагерь закончился раньше, так что я ждал Володю целых пять дней. Денег у студентов было мало, так что я ночевал в его комнате втайне от администрации санатория. Вечером мы отодвигали его кровать от стенки, клали на пол за кроватью тоненький матрац, и там я спал. Кстати, в Трускавце я провел интересный опыт по выживанию на 40 копеек в сутки: в обед котлета с гарниром (макаронами) и чай, а на завтрак и ужин только гарнир с чаем же. Эксперимент прошел удачно. Когда пять дней подошли к концу и Володя освободился, он без тени смущения поведал мне, что передумал ехать в Крым и поедет прямо домой. Никакие мои упреки и обвинения в эгоизме действия не возымели, так что я поехал в Алушту один. Это была моя первая поездка на юг, так что, конечно, он меня подвел: одному ехать совсем не то, что вдвоем.
Еще один случай. Собрались мы в воскресенье втроем ехать в Пушкин. Встретились на остановке и стали ждать автобус. Вдруг Володя сорвался с места, крикнул нам на бегу: «Я не еду, езжайте без меня» и вскочил в трамвай, идущий в противоположном направлении. Мы с Аркашей так и остались стоять с открытыми ртами.
Будучи молодыми и незлопамятными, мы относились к таким выходкам терпимо, считая их проявлением свободы личности и независимости. С годами мы поняли, что называть их следует иначе. В молодости мы стремимся «кучковаться», дружить, общаться, делать что-то в коллективе. С возрастом это проходит, и нашим коллективом становится семья. Но и в зрелых летах Володя ухитрялся  проявлять свой эгоцентризм. Такой пример. Он позвал гостей на свое 35-летие. Мы всем коллективом - человек 12 -явились, как и договаривались, к 6 часам, и тут узнали от Володиной жены Ларисы, что он уехал по делам и просил начинать без него. Мы и начали, и продолжили, и продвинулись довольно далеко, когда явился, наконец, Володя. Было около 9 часов вечера. Мы посчитали себя обиженными, и в следующий раз кто-то уже не пришел. В конце концов, наши отношения сошли на нет. Правда, главная причина была другая. Об этом можно прочитать в этой книге, в главе «Что наша жизнь? Игра!» моих мемуаров «Люди, гады, жизнь».   
Но вернемся в 68-й год. Мы уже успели пообщаться со Светой на пляже и не замутненным любовью взором увидели, что она не очень умна и не всегда понимает, о чем мы говорим. Во время наших оживленных дискуссий она молчала и мило улыбалась, не вникая в суть разговора. Достаточно сказать, что, рассказывая анекдоты, мы принимали во внимание ее присутствие и рассказывали те, которые проще для понимания. Дело в том, что еще в день знакомства мы заметили, что над более тонкими анекдотами она начинала смеяться только вслед за остальными, причем в глазах ее читались растерянность и непонимание причин смеха. Мы обратили Володино внимание на эти факты. Но он горячо возразил: «Ничего подобного! Она все понимает, у нее замечательное чувство юмора, просто у нее северный темперамент, она не может так ярко проявлять себя. Я же вижу, что Света сообразительная, любознательная, ей все интересно. Она очень хочет увидеть Ленинград, и я ей в этом помогу».
Отговорить его не удалось. На прощание я сказал: «Готов заключить пари, что ты еще в поезде проклянешь свое решение, потому что Света достанет тебя своей примитивностью. Напиши нам сюда, как вы доехали и чем занимаетесь».
Забегая вперед, сообщу, что через неделю мы получили от Володи письмо, в котором он честно признал нашу правоту и свою глупость. Все произошло именно так, как я предрекал: уже в поезде она ему надоела настолько, что в Ленинграде они даже не встречались.
Только задумываясь над написанным здесь, я заметил похожесть двух ситуаций – моей с Ладой и Володиной со Светой. Думаю, что я был прав, не дав Ладе порвать авиабилет.
Мы остались вдвоем с Аркашей. Но справедливость требовала скомпенсировать Володины затраты за не прожитые им в Ялте дни. Сезон был в самом разгаре, снять комнату было непросто. Мы решили сдать освобожденную Володей койку и вернуть ему деньги.
4. Валера
Мы пошли на остановку автобуса из Симферополя и, высмотрев среди прибывших одинокого молодого человека, предложили ему стать третьим. Он оглядел нас с Аркашей пристальным взглядом (не алкаши ли?), спросил, где находится квартира, какие условия, почем стоит, и, видимо удовлетворившись нашими ответами, согласился. Познакомились. Нашего нового друга звали Валерий Сауткин, отроду ему было 24 года, он приехал из Москвы и был готов жить с нами почти до самого конца августа. 
Валерий был невысок, худощав и светловолос. На остром носике сидели очки. «Нормальный интеллигентный мужик, - решили мы с Аркашей. - Будем дружить». Очень скоро мы убедились, что Валера мало того, что разговорчив, так еще и превосходный рассказчик. Мы были просто загипнотизированы его рассказами. Начать с того, что у него были собственные коронные фразы, которые он использовал на каждом шагу. Ко всем знакомым мужского пола он обращался: «Отец!», например «Отец! Как же я рад тебя видеть!» Девушек он почему-то называл «колтрэйн»: «Клёвая колтрэйн пошла». Вместо «да» или «хорошо» он говорил: «Имею право!» Когда кто-то из нас говорил: «Я бы сейчас выпил пивка», Валера вдохновенно подхватывал: «Это не ты, отец, а я!» Эти прибамбасы завораживали, это был какой-то особый язык, включающий артистические находки и экспромты.
Еще больше он нас потряс, когда рассказал, откуда взялись эти «фишки» и «прибамбасы». Оказалось, что в свое время Валерий крупно играл в карты, причем скорее не в преферанс, а, как он говорил, «в короткие эмоциональные» – очко, покер, деберц  и т.п. Он захватывающе рассказывал об этом периоде своей жизни. Попробую воспроизвести что-то из запомненного мною.
Игра в карты на этом уровне почти всегда включала в себя какие-то шулерские финты. Причем нельзя было обвинить в них противника необоснованно. Тем более бить канделябром. Надо было понять, в чем заключается хитрость, и только потом спокойно сказать что-то вроде: «Отец! Номер «скрипка» не проходит!» После этого шулерская мораль запрещала использовать этот «номер» и, или придумать что-то новенькое, или быть раздетым «до трусов».
Кстати, номер «скрипка» заключался в том, что колода обрезалась по форме трапеции (чуть-чуть, чтобы было незаметно). Тогда любая карта, положенная «вверх ногами», одним движением могла быть вынута из колоды.  Не знаю, как это использовалось в игре, но результаты приносило.
Еще один номер в игре «очко». Играющий мог попросить банкующего разрешить ему самому вытащить карту снизу колоды. Опытный игрок наклеивал на палец осколок зеркальной елочной игрушки и, вытягивая карту, старался увидеть в этом осколке отражение следующей. Конечно, это срабатывало не всегда, но в опытных руках являлось сильным оружием.
Валера научил нас давать «снимать колоду» противнику так, что нижней картой всегда был туз. Он показывал, как можно тасовать колоду одной рукой, как задавать требуемый порядок карт и много других финтов.
В процессе игры и были нужны эти стандартные фразы, отвлекающие внимание противника, своеобразное заговаривание зубов, как у наперсточников их «кручу-верчу, запутать хочу».
А какие истории он рассказывал! Его партнером был приятель по имени Толян. Вот однажды Толян гулял с девушкой по Москве. Они зашли в какой-то дворик, в котором несколько мужиков за столом играли не то в терц, не то в деберц. Толян с девушкой присели посмотреть за игрой. Понаблюдав минут десять, они ненадолго отошли, потом Толян вернулся и попросился в игру. Мужики не возражали, предполагая, что сейчас разденут этого фраера. Однако фраер оказался не фраер, и через полчаса все их деньги перекочевали ему в карман. Он поблагодарил, и они с девушкой продолжили прогулку. В чем было дело? Толян, отойдя за угол, попросил у подруги женское зеркальце, прикрепил его к носку ботинка и при помощи его мог видеть раздаваемые карты (они раздаются с низа колоды).    
Еще одна история, теперь от первого (Валериного) лица. «Поехали мы как-то с Толяном на выездное мероприятие. Сначала я сел играть. Проиграл. Потом Толян, результат тот же. Причем вижу: какой-то финт они делают, но какой? Пока не разгадаешь, и возражать не можешь. Опять я сел, потом Толян. Несут нас, как лохов. И тут я понял. Встаю и говорю: «Отцы! Номер «скрипка» не проходит!» Всё! Больше нельзя им пользоваться. Тут настал наш час. Мы их быстренько обштопали и, усталые, но довольные, поехали домой». Кстати, именно из этой истории я и запомнил эпохальную фразу про «скрипку».
Но самые яркие воспоминания оставил такой рассказ. Толян иногда летом ездил в Прибалтику или в Ленинград и в поезде подрабатывал игрой в карты. Находил лохов среди попутчиков и облапошивал их. Но однажды в поезде Москва-Ленинград он попал на человека, которого не смог обыграть. И никакие номера не помогали, соперник сразу их обнаруживал. Толян продул все деньги и, признавая свое поражение, сказал победителю: «Вы играете чертовски хорошо. Но я всего лишь мелкая сошка. В Москве у меня есть сенсей, который играет намного лучше меня. Не хотите ли Вы сразиться с ним?» Человек подумал немного и сказал: «Я готов встретиться с вашим сенсеем, если у него есть ответ в десять тысяч рублей». (Напомню, что речь идет о начале 60-х годов, когда за 10 000 можно было купить пару автомобилей). Толян пообещал передать это условие сенсею. На том и расстались. Сенсея звали отец Аркадий, он  был доктором каких-то наук, но основные деньги сделал на карточной игре. Выслушав рассказ Толяна, он спокойно сказал: «Есть у меня такой ответ. Пусть приезжает». Толян позвонил в Ленинград новому знакомому, сообщил о согласии сенсея, и они назначили день встречи в Москве. В таких случаях принимающей стороной на пару дней снимались несколько номеров в каком-нибудь отеле, там и проходила игра. В условленный день Толян встретил ленинградца на вокзале и повез его в выбранный отель. Они постучали в номер и вошли. Сенсей сидел за столом спиной к двери. «Отец Аркадий, - сказал Толян, - я привез того человека». Отец Аркадий повернулся, взглянул на пришедшего, и зрачки его расширились. Он воскликнул: «Отец Миша!», приехавший вскричал: «Отец Аркадий!» Они обнялись. Оказалось, что раньше отец Миша жил в Москве, они оба играли по-крупному, и через некоторое время им двоим стало тесно в одном городе. Тогда отец Миша уехал в Ленинград и продолжил там. Конечно, в этих обстоятельствах игра отменилась, а состоялась достойная встреча двух профессионалов с участием всех заинтересованных лиц, завершившаяся совместным распитием спиртных напитков и закусыванием их кулинарными шедеврами из ресторана.   
Вот такие истории рассказывал нам Валера. Мы сидели, открыв рты. Вы, конечно, подумаете, что мы попали на афериста, карточного шулера и конченого человека. Но всё было не совсем так. Валера к тому времени окончил МЭИ и работал над диссертацией в институте высоких температур АН СССР. С картами он закончил несколько лет назад, так что его рассказы были воспоминаниями о боевой молодости.
Кстати, родился и провел детство он в Ярославле, там же проживали его родители, а в Москве он жил в общежитии на правах аспиранта.  Так что образ миллионера или крутого плейбоя к нему не подходил. Да и внешне он не был похож на мошенника: худенький, остроносенький, в очочках, похожий на Шурика из «Операции Ы».
Карточными историями всё не ограничилось. Он продолжал удивлять нас, банальных ленинградских мальчиков, разными сторонами своей жизни. Мы спросили его, если он не играет в карты, не имеет зарплаты и получает только аспирантскую стипендию, то на что же он живет. Он объяснил, что иногда разгружает машины в ближайшей столовой, дважды в неделю играет в шахматы на деньги с напарниками по общаге, а также подрабатывает репетиторством, обучая детей математике, физике и игре в шахматы. Я тогда о репетиторстве еще не задумывался, поэтому все эти признаки свободы произвели на нас с Аркашей впечатление.
Кроме того, Валера писал стихи и рисовал, что нам и продемонстрировал. Помню такое его четверостишье:
Только в ритме бита
Забываю быт,
Ухожу от быта
И его обид.
Аркаше, в тот момент переживавшему какое-то личное разочарование, Валера подарил рисунок, на котором Аркаша стоял на постаменте посреди водного пространства, а вместо головы у него была разбитая яичная скорлупа. Мы тогда с Дали и с сюрреализмом знакомы еще не были, поэтому рисунок, а точнее его идея, очень запали нам в душу.
В свободное время (хотя откуда оно у него могло оказаться?) он занимался организацией вокально-инструментального ансамбля. Сам он не пел и не играл на инструментах, так что выступал в роли импресарио. Он сообщил нам, что в сентябре должен состояться первый концерт его группы «Кардиналы», причем пройти он должен в самом крупном кафе-мороженое Европы «Метелица» на Новом Арбате.
Образ рисовался сказочный, просто какой-то всемогущий Илья Муромец. Но, честно говоря, хотя мы с Аркашей и были наивными и доверчивыми, но не до такой степени, чтобы поверить во все эти байки. Мы подумали, что и стих, и картину он написал когда-то, а нам продемонстрировал, чтобы произвести впечатление. А про ансамбль и вообще все нафантазировал, благо мы не можем проверить.  Мы решили, что, хоть он и интересный собеседник и рассказчик, но фантазер и любитель прихвастнуть.
Это ощущение усилилось после его рассказов на лирическую тему. Он поведал нам, что у него есть возлюбленная, она француженка из Парижа, дочь какого-то богатого парфюмера, «владельца заводов, газет, пароходов». Ее зовут Марифонс, она очень его любит и хочет выйти за него замуж, но поскольку не привыкла жить в бедности, то ждет, когда он разбогатеет. Она учит русский язык, каждый год приезжает в Москву, а между приездами пишет Валере по несколько писем в день с объяснениями в любви. Мало того, все стены в его комнате в общаге она разрисовала губной помадой, изобразив сердца, пробитые стрелой, с надписью по-русски: «Я люблю тебя. Твоя Марифонс».
Вы бы поверили этой непроверяемой информации? Вряд ли. Такое впечатление, что это ночные фантазии неудачника. Так мы и решили, тем более что видели субтильного, белобрысого очкарика, рассказывающего о влюбленной в него французской миллионерше.
Так мы прожили оставшиеся дни. Потом Валера уехал в Москву. Я уезжал из Ялты через несколько дней и решил навестить его в Москве.
Я переночевал на его кровати в общежитии, а он ушел спать к какому-то приятелю в другую комнату. Утром я проснулся от какого-то шума. Открыв глаза, я увидел Валеру за шахматной доской, напротив сидел какой-то узбек. Они играли, по очереди нажимая на кнопки шахматных часов. Под доской я увидел две купюры по пять рублей. Вскоре узбек повалил своего короля, признав поражение, и убежал. Валера забрал две пятерки, и мы пошли завтракать.
После еды Валера с таинственным видом куда-то убежал, через три минуты вернулся и увел меня через служебный выход. На улице стоял грузовик с продуктами для столовой. Мы с Валерой за полчаса всё разгрузили, нам выдали по три рубля, и мы пошли дальше.
Спускаясь на эскалаторе в метро, я вдруг заметил впереди на встречном, поднимающемся эскалаторе странного человека.  Он, отчаянно жестикулируя, что-то с пафосом говорил, обращаясь к стенке. Когда мы сблизились, я разобрал следующие слова: «Я всё жду, жду, когда же он позвонит! А он всё не звонит и не звонит, этот вредный Сауткин!» Валера вздрогнул, повернулся и вскричал: «Отец! Как же я рад тебя видеть! Завтра я к тебе забегу обязательно!» Мужик, не поворачиваясь и продолжая обращаться к стенке, прокричал: «А вот это мы увидим!» и мефистофельски захохотал. Мне показалось, что я в театре или в сумасшедшем доме. Это походило на сцену из «Мастера и Маргариты». 
А вечером мы пошли на первое выступление группы «Кардиналы» в кафе «Метелица». Валера говорил правду, он действительно был их импресарио, и действительно он организовал этот концерт.
Я сидел за столиком музыкантов, за который они все усаживались в перерывах. Мы выпивали за них, за их успех, за их девушек, сидевших за тем же столиком, и за Валерия, без которого они бы не достигли этого успеха. К Валере подошел журналист из какой-то газеты (как оказалось, сам Валера его и пригласил) и стал задавать ему вопросы по музыкальной части. В этом Валера явно не был силен, поэтому все ответы он переводил на живопись. Это было очень забавно.
Один из музыкантов, поддав и придя в возбужденное состояние, решил завоевать сердце какой-то зрительницы своей крутостью. Для этого он взял со стола бокал, положил его на бок и рубанул ладонью сверху. Бокал разбился. Он сделал то же со вторым, потом с третьим. Но в этот раз бокал сумел отомстить за себя и за друзей, своим острым осколком он пробил артерию своему убийце. Кровь брызнула струей, все кинулись ее останавливать, пережимать сосуды на плече. В общем, разгоралось настоящее веселье. А Валера в это время что-то рассказывал журналисту про Кандинского и Матисса. Я сидел как во сне, не веря своим глазам и ушам.
Теперь о романтической части жизни Валерия Сауткина. Войдя в его комнату в общежитии, я сразу заметил, что обои действительно разрисованы губной помадой. Большинство рисунков изображали сердце, пробитое стрелой. Под стрелой было написано: «Валера, я тебя люблю. Марифонс».
В течение одного дня Валера получил 6 (шесть!) писем из Парижа. Я попросил разрешения их прочесть. Они были совершенно различны по тематике и стилистике. Первое было о любви, оно содержало обороты типа «ясный сокол», «орлиный взгляд», «разлет бровей», «жемчуга зубов» и т.п. Второе содержало бытовую информацию: где побывала, кого и что повидала, с кем поговорила. Третье было о том, как Марифонс варила борщ. Она написала, что понимает, что в СССР все всё делают сами, поэтому до свадьбы ей надо обязательно научиться варить борщ, чтобы муж, придя с работы, мог восполнить потраченную энергию, поедая свое любимое блюдо. В четвертом Марифонс прислала только что нарисованную ею абстрактную картину. Картина представляла собой три извилистых линии – синюю, красную и зеленую. Она объясняла, что красная линия – это любовь, синяя – разлука, а зеленая – надежда на встречу, и спрашивала совета, как ее лучше повесить – вертикально или горизонтально.  В пятом письме она прислала недавно найденное ею в библиотеке стихотворение Северянина со своими комментариями. Шестое было посвящено обсуждению совместных планов при ее следующем приезде: куда пойти, что посмотреть, с кем повидаться. 
Всё рассказанное Валерой оказалось ПРАВДОЙ, вплоть до самых неправдоподобных деталей.
Задумывая эту главу воспоминаний, я заглянул в Википедию и вот что прочел: Валерий Вениаминович Сауткин  - известный советский и российский поэт-песенник. Окончил Московский энергетический институт в 1967 году, кандидат технических наук, автор 13 изобретений.
Еще я нашел в интернете его рекламное объявление: «Репетитор по математике, физике, шахматам».
А еще обнаружил подробное видеоинтервью с ним. Журналист перед началом объявляет: «Поэт, писатель, доктор наук Валерий Сауткин». И первыми словами Валерия были: «Должен исправить некоторую неточность: я не доктор наук, а только кандидат». Он и здесь не позволил себе солгать.


5. Элла
Вернемся в Ялту 68-го года. Август подходил к концу. Валера уезжал уже завтра, а мы с Аркашей через 3 дня. Настроение было уже чемоданное, оставалось спокойно дотянуть оставшиеся дни. Валера ушел куда-то по своим делам, а мы с Аркашей пошли на пляж. Чувствовалось, что лето заканчивается: и людей было поменьше, и вели они себя не так «креативно», как несколько дней назад. 
Мы шли вдоль моря, лениво поглядывая на загорающих. Тестостерон помалкивал, мы тоже. И вдруг … мы увидели девушку, простершую руки к Солнцу. Это не было религиозным экстазом, просто она хотела, чтобы загар был ровным. Тестостерон проникся ситуацией и сообщил: «А что? Ничего!» Он был прав. Очень ничего и даже более того! Особенно привлекала фигурка, демонстрирующая контраст между тонкой талией и очень убедительной верхней частью. Думаю, что этот-то контраст и привлек наше внимание. Сейчас бы сказали: «Девушка из Плейбоя», тогда мы таких сравнений не делали, потому как с Плейбоем не были знакомы.
Былая боевитость вновь заполнила наши чакры, мы набрались смелости и спросили, который час. Она улыбнулась и ответила. Разговор завязался. Познакомились. Зовут Элла, 20 лет, живет в Москве, дочка известного в прошлом футболиста. Она вела себя так мило и интеллигентно, что влюбленность начала просыпаться в наших душах. Конечно, серым кардиналом у влюбленности, как это всегда бывает, был наш друг тестостерон, но мы об этом не задумывались. Беседа проходила очень живо, мы коснулись множества разных тем и ощутили духовную близость. Восторг поселился в наших душах, и мы пригласили Эллу в ресторан, на отвальную Валеры.
Вечером в ресторане в ряды влюбленных влился и наш друг Валера. Правда, будучи почти на 3 года старше нас, он вел себя более солидно, без мальчишества, присущего нам с Аркашей. Кроме того, он-то был Эллиным земляком и понимал, что через несколько дней в Москве мы с Аркашей уже не будем составлять ему конкуренцию, так что спешить ни к чему. Но выпендривались мы все трое, ухаживали за нашей общей спутницей, говорили комплименты, произносили тосты, приглашали танцевать. Элла не проявляла предпочтения ни к одному из нас. Я полагал, что борьба самцов только началась, так что надо демонстрировать свои достоинства. Поэтому я напропалую острил, читал стихи и рассказывал анекдоты. В то же время я считал, что будет непорядочным и нечестным делать что-то втихаря. Поэтому меня удивило и даже возмутило поведение моих соперников, которые по очереди во время медленного танца прижимали Эллу к себе и даже пытались ее поцеловать. Я заметил также, что она мягко отстранялась, что в моих глазах играло ей сильно в плюс. Конечно, я не стал высказывать друзьям свои претензии, но осадочек остался. С годами я понял, что в любви каждый за себя и никаких правил нет, а тогда был наивным романтиком, исповедующим идею честной борьбы.
Вечер прошел прекрасно. Ночью мы с Аркашей долго не могли уснуть и предавались лирическим грезам. Утром мы проводили Валеру в Москву и помчались на пляж, где нас уже ждала Эллочка. Мы вдохновенно выпендривались, глядя на ее вдохновляющую на выпендривания фигурку. Она живо реагировала на наши шутки, с интересом внимала нашим рассказам и никак не проявляла своих предпочтений. Дело шло к вечеру. Мы с Аркашей не хотели еще один вечер провести, упершись рогами, тем более что этих вечеров оставалось так мало. Поэтому мы, посовещавшись, поставили перед Эллой прямой и конкретный вопрос: «Кого из нас ты предпочитаешь и с кем готова пойти на свидание сегодня вечером?» Она замахала руками: «Нет-нет, я не могу отдать предпочтение кому-то одному. Вы оба мне нравитесь одинаково. Поэтому вечером пойдем куда-нибудь втроем». Мы попытались настаивать, но она была непреклонна: «Или все вместе, или идете без меня!» Мы были вынуждены смириться, не руки же ей выкручивать! Но легкость и артистичность в наших действиях пропали. Мы подолгу молчали, задумавшись, и всячески демонстрировали накатившую грусть. Причем это поведение не было наигранным, так нам приказывала вести себя наша мужская психология.
Элла уловила произошедшие с нами изменения. После некоторого размышления она сказала: «Хорошо! Раз это вас так расстраивает, будем искать решение. Поскольку вы мне нравитесь одинаково, то выбрать кого-то одного я не могу и не хочу терять другого. Предлагаю следующее. Я улетаю послезавтра. У меня здесь еще два вечера. Я готова провести один вечер с одним из вас, а второй – с другим. Но одно условие: вы обещаете не рассказывать друг другу, как прошло свидание. По крайней мере, до моего отъезда. А днем мы все вместе будем на пляже. Согласны?»  Мы с восторгом согласились. «Кто будет первым?» - спросил Аркаша. «А это вы решайте сами», - ответила Элла. Эта ситуация явно заинтриговала и ее. Мы с Аркашей тут же, при ней, бросили жребий. Я победил – первое свидание было моим.  Мы договорились встретиться в 8 часов около почтамта и разошлись по домам.
Без четверти восемь я в своей выходной рубашке и единственных брюках (обычно мы носили шорты) был готов к бою. Аркаша лежал на своей кровати, заложив руки за голову и буравя меня глазами. Я игриво помахал ему рукой, сказал: «Чао!» и направился к почтамту, пытаясь придумать по дороге план действий.
Элла уже была на месте, ей надо было срочно позвонить в Москву, поэтому первая часть нашего свидания определилась. Она позвонила, и мы пошли гулять. Я продолжал всячески развлекать свою подругу рассказами, анекдотами, в которых был большой мастак. Но голову сверлила мысль: «Надо что-то делать, кроме разговоров». Мы гуляли по берегу моря и вдруг обнаружили скамейку над обрывом. Место было крайне романтичное. Мы сели и стали смотреть на восхитительное море внизу. Лунная дорожка дрожала от мелкой ряби, до нас едва доносился слабый шорох набегающих на берег волн. Романтичнее ситуации придумать было нельзя.
Я набрался храбрости и положил руку на спинку скамейки, а потом осторожно переложил ее на плечо подруги. Она сделала вид, что не заметила. Я вдохновился и попробовал притянуть Эллу к себе. И тут она сказала: «А вот целоваться мы не будем». Я уже тогда знал, что мужчина должен быть властным и настойчивым, поэтому ответил: «Нет, будем» и потянул ее к себе. «Я же сказала: нет. Значит, нет». Я возразил: «А я сказал: будем. Значит, будем!» Она попыталась освободиться, но я держал крепко.
И тут я вспомнил, что Аркаша всегда был первым красавцем, девочки влюблялись в него на счет раз. Может, и Элла подпала под его чары, просто не хочет признаться? Эта мысль сломала всю мою решимость. Я представил себе, как смешно выгляжу, если она действительно предпочла Аркашу, и сказал: «Если ты действительно не хочешь, то я уберу руку». Она посмотрела мне в глаза и сказала: «Не хочу!» Я убрал руку.
Настала пауза, я должен был осмыслить произошедшее и понять, что делать дальше. Элла лукаво посмотрела на меня и сказала: «Похоже, опыта общения с девушками у тебя немного?» Это было правдой. Я довольно поздно начал лирические игры. Первый раз я поцеловал девушку в 20 с половиной лет, причем после этого меня долго мучила совесть – ведь я не был готов жениться на ней. С тех пор прошло целых полтора года, я слегка помудрел, но назвать меня опытным донжуаном было бы преждевременно.
Но мне бы не хотелось, чтобы это отсутствие опыта бросалось в глаза. Поэтому я спросил: «Почему ты так решила?» - «Из твоего поведения». – «А что не так?» - «Вот ты убрал руку. А если бы был понастойчивее, мы бы целовались». Я вдохновился и снова положил руку на спинку скамьи. «Но ты же понимаешь, все надо делать вовремя, теперь это уже было бы смешным?» - «Понимаю», - вздохнул я и убрал руку. – «И опять ты был неправ. Можно было и понастаивать! Ничего смешного в этом не было бы! Но ты упустил и эту возможность. Теперь уже поздно». – «Я все понял, кивнул я послушно. Теперь поздно». И опять после минутного молчания, во время которого я в мыслях покончил с собой, Элла сказала: «Да и сейчас было не поздно, ты снова упустил момент».
Она улыбалась, а я был убит. На мои глаза навернулись слезы: «Я идиот, смешной идиот! Она потешается надо мной, и она права: куда мне в калашный ряд?» Она поняла мое состояние и попыталась меня подбодрить: «Не переживай. Дело не в тебе. Просто у меня такое настроение сегодня». Я спросил: «Наверное, тебе нравится Аркаша? Так что потерпи до завтра. Уж он-то свое не упустит». – «Нет-нет, - возразила она. С ним будет так же, как с тобой. Аркаша мне симпатичен, но ты тоже. Я отношусь к вам одинаково. Просто у меня в Москве парень, я с ним говорила по телефону, и мы поссорились. Так что я просто не настроена на любовные игры. Аркаша тоже ничего не добьется».
Это меня немного успокоило. Я начал приходить в себя. Мы помолчали, думая каждый о своем. Потом Элла задумчиво сказала: «Хотя… Может, у него что-нибудь и получится. Смотря как он себя поведет». Это меня добило. Не хочу даже вспоминать те слова, которыми я себя называл. Я видел эту ситуацию со стороны, понимал, как унизительно мое положение, и не видел смысла в дальнейшей борьбе. Было уже половина двенадцатого, так что я проводил ее до дома и пошел к себе. Аркаша лежал в той же позе, в какой я его оставил. Он сверкнул на меня глазами и спросил: «Ну?» - «Что «ну»? – парировал я. - Мы же договорились не рассказывать о своем свидании». Мы легли спать: Аркаша с вопросом, а я, к сожалению, с ответом. Я долго не мог заснуть, но потом спасительный сон все же пришел.
Утром мы все встретились на пляже, как ни в чем не бывало. Мы с Эллой намеренно подначивали Аркашу: «Эллочка! Помнишь, как вчера это было замечательно?» - «Конечно, дорогой. Как я могу это забыть?» Потом я подхватил ее на руки и отнес в море. Она смеялась и обнимала меня за шею. Аркаша от ревности и неопределенности «рыл землю». День мы провели замечательно, и вот подкрался вечер. Аркаша побрился, побрызгался одеколоном, игриво подмигнул мне и направился на ристалище.
Мне осталось только лежать дома и предаваться неприятным воспоминаниям. Я попытался отвлечься, порешал кроссворд, почитал книгу, но через пару часов возникло острое желание найти их и тайком понаблюдать за событиями. Какое-то время я сопротивлялся этому соблазну, но потом сдался. Я оделся и пошел на поиски. Я искал их у почтамта, в кафе, на набережной, на нашей злополучной скамейке. Их не было нигде. Я вернулся домой. Аркаша пришел около часа ночи. По его лицу ничего понять было нельзя. Поэтому я провоцирующе спросил: «Ну как?» Аркаша махнул рукой и сказал: «Ни фига! Хотя мы же договорились до ее отъезда ничего не рассказывать». Но я уже узнал, что хотел. Ни фига! Значит, у него, как у меня. Это примиряло меня с судьбой. Так что спать я лег немного успокоенный.
Утром мы поехали провожать Эллу в аэропорт Симферополя. Теперь уже они с Аркашей интриговали меня, называя друг друга разными ласковыми словами. Но я был спокоен. Ни фига! Мы трогательно попрощались, и Элла уехала. Больше я ее не видел.   
Мы с Аркашей вышли из здания аэропорта и пошли к автобусу. Я не мог больше ждать: «Ну, рассказывай». Он начал свой рассказ, и через несколько секунд я попросил: «Подожди минутку» и присел на урну, так как скамейки рядом не было. Посидел чуть-чуть, пришел в себя, и мы пошли дальше, а Аркаша продолжил. Через минуту я уже сидел на другой урне, опять ноги подкосились. Так я посидел на нескольких урнах, а потом мы поехали в Ялту.
Ничего сенсационного он не рассказал. Мое обостренное восприятие определялось сравнением поведения настоящего мужчины, кое продемонстрировал Аркаша, и розовым киселем в моем исполнении. 
Что же поведал мне Аркаша?   «Ну, встретились мы около памятника. Я думаю, куда деваться. Говорю Элле: «Пойдем купаться». Она говорит, что не взяла купальник. А я ей: «Да мы так, без купальников, там же никого нет» Беру ее за руку, и идем на пляж».  Вот тут-то я в первый раз на урну и присел. «Погоди, –говорю, - минутку». А сам думаю: «Вот Аркаша - молодец, сразу придумал, куда идти и что делать. А я лопух и мямля! Какой стыд!»
Посидел, пошли дальше. Он продолжает: «Пришли на пляж. Она платье сняла, в лифчике осталась. В нем и пошла купаться. Искупались, вышли из моря, смотрю: она такая мокренькая, соблазнительная. Подхожу к ней, лямочки развязываю…».
Тут я опять на урну присаживаюсь. Думаю: «Как все просто! Я бы так никогда не смог». Передохнул, говорю: «Продолжай». Он и продолжает: «Так вот, лямочки развязываю. Она мне говорит: «Что, будем развращаться?» А я ей: «А почему бы и нет?» Снял лифчик». 
У меня очередная урна. Перед глазами Элла с ее выдающейся верхней частью, за которую мой тестостерон готов толкнуть меня на самоубийство. Уже этого образа достаточно, а у меня еще и сравнение наших с Аркашей методов ситуацию усугубляет. Отсиделся. Аркаша продолжает: «Ну, я развиваю успех. Все нормально идет. Поласкались. Тут я к более решительным действиям перешел. А она испугалась, вырвалась и в раздевалку переодеваться пошла. Я за ней, а она меня вытолкала. Вижу, реально напугалась, ну я и вышел. Переоделись мы, еще полчасика целовались-миловались, потом я ее проводил, а сам домой пошел».
Я слушаю его, а мысли разбегаются. С одной стороны, приятно, что она все-таки испугалась, значит, не совсем развращенная. С другой стороны, жалко, что это не со мной произошло. А главное ощущение, что мы с Аркашей в этой комедии разные роли исполнили: он – героя-любовника, а я – недотепы-неудачника.
Пошли мы домой. Аркаша говорит: «Что-то я сегодня не выспался. Посплю немного». Лег и уснул. А я не могу себе места найти. Попытался читать, буквы разбегаются. Кроссворд в голову не лезет. Так прошел час, другой. Толкаю Аркашу, говорю: «Аркаша, чего-то мне нехорошо». Друг отвечает: «Отстань, дай поспать». Я говорю: «Ну, пойдем, погуляем полчасика». – «Черт с тобой, пойдем». Оделся, вышли на улицу. У меня на душе кошки скребут, хочется с кем-то поговорить, какие-то слова утешения услышать. А друг Аркаша идет, думает о чем-то своем. Потом останавливается и говорит: «Я вот все думаю: может я зря из раздевалки-то ушел? Может, надо было своего добиваться?» А я думаю: «Спасибо, друг, успокоил!»
Из Ялты я поехал в Москву, к Валере, а потом домой. Встреч с Эллой не искал. Аркаша из Ялты заехал к родственникам в Николаев, а потом в Москву, тоже к Валере. Потом рассказывал, что Элла встретила его на вокзале и проводила до Валериного общежития. Почему-то в Москве она не показалась Аркаше привлекательной, так что больше он с ней не встречался. От этого мне почему-то грустно.
Валера рассказывал, что они какое-то время с Эллой общались в Москве, но скорее как друзья. Он ее куда-то в компанию выводил. Но амуров между ними не было. Хотя как в этом можно быть уверенным?
Через год приезжал в Ленинград мой брат Муля. Он был старше меня на 19 лет, так что мог оценить ситуацию с точки зрения взрослого и умного человека. Рассказал я ему о нашем свидании с Эллой. Он с интересом выслушал, подумал и сказал: «Когда она начала над тобой потешаться, мол, надо было сделать так, а не так, ты должен был ей сказать, что всегда поступаешь так, как тебе велит твоя душа, а не так, как кто-то считает нужным. Считай это фактом твоей биографии и шагом на пути познания мира. Не из-за чего переживать». Думаю, что он был прав.
С тех пор утекло много времени. И я многому научился. И многих научил, даже в лирической сфере. Но ситуацию эту, как видите, не забыл. И к Элле никаких претензий не имею. Она вела себя вполне достойно. И весьма изощренно для двадцатилетней девушки. Не зря же я это запомнил.
Почему-то вспоминаются строки из стихотворения Александра Володина «Бегите, девушки, бегите»:             
Бегите же, пока бежится.
А не снесете головы –
Хотя бы память сохранится,
Как весело бежали вы…