Ода Глебу Кончалкину, или Искусство жить за чужой

На пятом этаже старой сталинки, в комнате с видом на вечнозелёный мусорный бак, обитал Глеб Кончалкин. Обитал — слово слишком основательное. Глеб не обитал, а порхал, как мотылёк, от одной коммунальной льготы к другой, оставляя за собой шлейф неоплаченных счетов и лёгкого недоумения.

Хозяйка комнаты, Антонина Павловна, женщина с сердцем размером с трёхкомнатную квартиру и наивностью первоклассницы, считала Глеба «интеллигентным молодым человеком». Глеб этот образ поддерживал виртуозно.
Он носил очки без диоптрий, цитировал Бродского (всегда одну и ту же строчку: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку») и называл макароны «пастой».
— Антонина Павловна, душа моя, — вещал он, перехватывая её у холодильника, — не могли бы вы одолжить немного оливкового масла? Моё, из Тосканы, внезапно иссякло. А без него паста — просто тесто.
Антонина Павловна, чьё масло было из «Пятёрочки» по акции, таяла и несла бутылку. Тосканское масло, разумеется, так и не прибывало.
Соседи поначалу относились к Глебу с опаской. Но он быстро нашёл ключ к каждому сердцу.
Семье военных пенсионеров с третьего этажа он представлялся «фрилансером в сфере кибербезопасности». На вопрос, что это значит, Глеб туманно отвечал: «Оберегаю цифровые рубежи Родины». Пенсионеры проникались уважением и регулярно угощали его домашними котлетами, чтобы «страж рубежей» не голодал. Взамен Глеб обещал «почистить им компьютер от вирусов», что сводилось к перезагрузке роутера и удалению ярлыка «Амиго» с рабочего стола.
Студентке Маше со второго этажа он помогал с курсовой по философии. Помощь заключалась в том, что Глеб томно курил на её балконе, рассуждал о бренности бытия и пил её кофе. «Главное, Машенька, — говорил он, — это поймать экзистенциальную волну. Твой профессор это оценит». Маша ловила волну, получала тройку и почему-то снова звала Глеба за советом.
Апогеем его таланта стала история с интернетом. Общий чат дома разрывался от жалоб: «Опять провайдер лёг!», «У кого работает?». Глеб выждал театральную паузу и написал: «Господа, сохраняйте спокойствие. Я задействовал личные связи. Проблема будет решена». После чего он просто звонил в техподдержку и вежливо сообщал об аварии. Когда через час интернет появлялся, чат взрывался благодарностями: «Глеб, ты наш спаситель!», «Вот что значит иметь нужные знакомства!».
Глеб скромно отвечал: «Всегда рад помочь добрым людям».
Его финансовая модель была гениальна в своей простоте. Арендную плату он задерживал под самыми благовидными предлогами.

Месяц первый: «Антонина Павловна, представляете, мой гонорар за перевод стихов перуанского поэта застрял на границе. Таможня, бюрократия...

... Месяц второй: «Дорогая Антонина Павловна, вы не поверите, но мой ноутбук внезапно решил устроить забастовку. Без него я просто не могу работать, а ремонт — это целая эпопея с мастерами, которые берут непомерные суммы».

Месяц третий:** «Ваша доброта — мой спасательный круг, но, увы, мой банковский счёт подвергся хакерской атаке. Деньги заморожены, а я — в плену финансовых интриг».

И так далее, каждый месяц — новая драма, новая причина, почему деньги задерживаются, но почему-то всегда находятся силы и время на чашку кофе у соседей, на поход в кино с Машей и на философские беседы с пенсионерами.
Антонина Павловна, несмотря на все эти истории, продолжала верить в светлое будущее Глеба. Она даже однажды предложила ему помощь с резюме, чтобы «настоящая работа» не заставила себя ждать. Глеб, улыбаясь загадочной улыбкой, ответил: «Спасибо, Антонина Павловна, но я — человек эпохи перемен. Моя миссия — быть свободным художником жизни».
Свободным художником, который умудрялся жить в чужой квартире, питаться чужими продуктами и пользоваться чужим интернетом, при этом не забывая делиться с миром (то есть с соседями) своей «глубокой» философией и «ценными» советами.
Однажды, когда Антонина Павловна, наконец, начала проявлять признаки беспокойства, Глеб решил предпринять решительные меры. Он объявил, что получил предложение о работе в «очень престижном стартапе», который занимается «разработкой блокчейн-решений для арт-рынка». Работа, разумеется, была удалённая, но требовала «небольшого первоначального взноса» для «обеспечения безопасности транзакций». Сумма, которую он попросил у Антонины Павловны, была эквивалентна нескольким месяцам аренды.

— Это, Антонина Павловна, — говорил он, размахивая руками, — инвестиция в моё будущее. И, соответственно, в ваше спокойствие. Когда я стану финансово независимым, я смогу выкупить эту комнату и сделать из неё настоящий арт-пространство. Представляете? Ваши стены будут украшены моими полотнами!

Антонина Павловна, чьи полотна были в основном в виде вышитых салфеток, представила себе это с трудом, но блеск в глазах Глеба, его уверенность в голосе, его «тосканское» масло, которое он иногда приносил в крошечных бутылочках, — всё это действовало на неё усыпляюще. Она дала ему деньги.

Глеб, получив заветную сумму, немедленно исчез. Не насовсем, конечно. Он просто переехал в другую комнату на другом этаже, в другом доме, где его ждала новая наивная хозяйка и новые «цифровые рубежи Родины», которые нужно было оберегать. А на пятом этаже сталинки осталась лишь лёгкая грусть Антонины Павловны и вечный вопрос: «Куда же всё-таки делось это тосканское масло?»
Соседи, конечно, быстро поняли, что их «спаситель» и «страж рубежей» оказался обычным мошенником. Но даже в этой ситуации Глеб оставил свой след. Пенсионеры стали более подозрительными к незнакомцам, Маша начала писать свои курсовые сама, а общий чат дома, хоть и лишился своего «героя», зато обрёл новую тему для обсуждений: «А помните, как Глеб интернет чинил?»
Иногда, проходя мимо старой сталинки, кто-нибудь из бывших соседей Глеба мог увидеть на пятом этаже новую хозяйку, которая с улыбкой встречала нового жильца, молодого человека в очках без диоптрий, который только что представился «фрилансером в сфере кибербезопасности» и попросил одолжить немного оливкового масла. И где-то там, в параллельной реальности, Глеб Кончалкин, возможно, уже писал новую строчку Бродского, которая звучала бы так: «Не выходи из комнаты, но будь готов к переезду». Ведь искусство жить за чужой счёт — это тоже своего рода искусство, требующее постоянного движения и неустанного поиска новых холстов.