Столичная мистерия

Пролог.
Нередко в сознании человека происходящие с ним события существуют в параллельных мирах: в одном он передвигается и совершает видимые для окружающих поступки; другой, невидимый мир помещается у него в голове, где все может происходить совершенно иначе. Параллельные миры никогда не сопрягаются, а живут внутри одного человека, иногда проявляясь в строчках фантастических историй, не имеющих ничего общего с реальностью.

I.
Вечером на Московском вокзале Пятерин сел в поезд после концерта известного композитора. В голове крутилась, как заезженная пластинка, песенка «Золотые купола», а перед глазами стояли зрители, нестройно подпевавшие в маленьком зале.

В двенадцатом вагоне его полка была верхней. Пока в купе никого не было, он быстро переоделся и проворно залез по откинутой лестнице на второй этаж, но без травмы не обошлось. Не заметив выступающего колпака то ли пожарной сигнализации, то ли устройства пожаротушения, Пятерин сильно приложился к нему, а потом долго смотрел, ругаясь сквозь зубы:
— Неужели никому в голову не пришла мысль, что эта штука не на месте?

Следующая неожиданность подстерегла его, когда он резко опустился на подушку, а левая рука, скользнув по стене, нечаянно задела какой-то крюк, плохо обработанные края которого содрали кожу до крови на большом пальце. На удивление, эту травму он воспринял легче и даже не матерился. Лежа на полке, он будто гипнотизировал стальную загогулину, ища причину ее появления, и вскоре догадался, что она фиксировала спальное место в поднятом положении.

Сон пришел сразу. Пятерин будто провалился куда-то и не заметил, как поезд тронулся. Он проснулся среди ночи от ощущения того, что в купе кто-то тихо разговаривает, а поезд стоит на месте. Пятерин прислушался и стал вглядываться в темноту, пытаясь определить кто бы это мог быть. Соседняя полка была пуста, а внизу беседовали две пожилые женщины, в одной из которых он узнал известную писательницу и литературоведа.
— Странно, — подумал Пятерин, — я точно помню, что покупал билеты в мужское купе. Может они что-то перепутали?

Часы показывали три часа ночи. Старушки вполголоса говорили о предстоящей книжной ярмарке в Гостином дворе. Предвкушая многочисленные встречи, они вспоминали прошлогодние события, будто сидели где-то в уличном кафе, не обращая внимания на поздний час и на то, что в купе были не одни. До Пятерина доносились обрывки фраз, но он не мог сложить из них содержания разговора и не заметил, как снова уснул.

Ему снилось, что напротив него на соседней полке в отдельных клетках сидели рыжий и белый шпиц. Собаки смотрели на Пятерина. Сна в глазах не было, они часто дышали, высунув языки, всем своим видом показывая, что охраняют хозяйку, спавшую на нижней полке.
— Что за черт, — возмутился Пятерин, — провоз собак разрешен только в тамбуре! — Вспомнил он инструкцию РЖД. Но поднимать скандал не захотел, и, повернувшись к стене, снова уснул.

В следующий раз он открыл глаза за час до прибытия поезда. В общем коридоре носились проводники и официанты из ресторана, разносившие напитки и завтраки. То и дело раздавался стук в двери, будивший пассажиров. В его купе было тихо, но под одеялами нижних полок различались женские фигуры. Собак он не увидел. Пятерин потер ушибленное место, но шишки не обнаружил и повеселел.
— Значит, не все так уж плохо, — подумал он и, переодевшись, стал смотреть в окно. В десяти метрах от железнодорожного полотна рабочие прокладывали ветку высокоскоростной магистрали двух столиц. О ней много писали в прессе, и Пятерин знал, что уже через два года до Москвы можно будет добраться за два часа. Но его удивляло другое. Совсем рядом с новой веткой железки стояли старые фанерные домики, какие строились в эпоху дачного коммунизма на шести сотках.
— А что с ними? — задумался он. — Неужели так и оставят? Может, лучше закрыть противошумовыми экранами или земляным валом? Все равно при строительстве грунт вывозят, а так и шума будет меньше, и туристы халабуд не увидят…
— Все у нас так, — в сердцах произнес Пятерин, — одно делают, а про другое забывают…

В Москву поезд прибыл на перрон без вокзала, находившегося на ремонте, и без бодрой музыки про колокола. Пятерин вышел на площадь и был удивлен переменам, произошедшим в столице за время его отсутствия. У метро в поисках клиентов сновали вездесущие русские таксисты. Мусор убирали мужички средних лет славянского происхождения. А поток мигрантов в строгих костюмах двигался в сторону офисов на улице Маши Порываевой. Полиции на площади и прилегающих к вокзалам проходах было много, большую часть составляли бородатые кавказцы. Пятерин вздохнул:
— Ну, наконец-то все встало на свои места, и больше никто не вспоминает про цементирующий раствор.

Он посмотрел в сторону Соборной мечети в Выползовом переулке, до которого мог дойти за десять минут, но, взглянув на часы, понял, что не успеет к началу совещания, и направился в сторону Лубянки.

По дороге Пятерин заглянул в дом Лангмана в Орликовом переулке. В своем городе он всегда считал пищу в «Теремке» самой вкусной из всей, которой можно утолить голод и насытиться на несколько часов. Блины готовились на глазах и испортить их было трудно. Приземлившись за столиком и отрезав пластмассовым ножом первый кусок блина с капустой, Пятерин обнаружил, что его оставили без сметаны, которую он, по заведенной традиции, всегда просил положить на тарелку рядом с блином. Он подошел к стойке и спросил с чеком в руке:
— Вы сметану забыли положить?

Буфетчица извинилась, и сметана заняла свое место. Скромный завтрак оказался сытным, и довольный Пятерин, прощаясь с поварами, отметил, что блины были такими же вкусными, как в Петербурге. Ему с улыбкой ответили, что «Теремок» когда-то начинался в Москве, а потом его клонировали в Питер.

После блинной, настроение у Пятерина поднялось на пару градусов. У дома Центросоюза он с удивлением не увидел памятника Корбюзье — стул был пустым, будто архитектору надоело сидеть, и он решил размять затекшие ноги, совершив прогулку по Москве.
— Интересные дела, — произнес вслух Пятерин. — А может это как-то связано с нумерологией, которой занимаются в этом здании? Инструменты сломались или архитектору что-то не понравилось, и он свалил куда подальше? Но ответа на свои вопросы Пятерин не нашел — внешне в здании на Мясницкой ничего не изменилось.

Он двинулся к Чистопрудному бульвару и через двадцать минут вошел в знакомое здание.  На совещании Пятерин слушал столичных начальников и в очередной раз убеждался, в том, что ни они, ни те, кто писал им доклады, ничего не понимают в предмете исследований. Со стороны все звучало красиво и произносимые лозунги можно было размещать в передовицах: «золотой стандарт», «надежная база», «проверено временем». А в действительности, все что они делали оказывалось очень далеким от реальности.

Он освободился около пяти часов и сразу набрал номер своего друга. Они договорились встретиться через полчаса на Тверском бульваре около «Макдоналдса». Пятерин приехал раньше и прогуливался в сквере. Вокруг текла будничная столичная жизнь, не предвещавшая ничего необычного. Кто-то фотографировался на фоне первого американского фастфуда, кто-то искал дорогу на Патриаршие пруды.

Экскурсовод, проводивший прогулку по булгаковским местам, остановился неподалеку от Пятерина и продолжил завершение истории великого писателя. Его рассказ заинтересовал Пятерина, и он на какое-то время даже забыл о встрече, вслушиваясь в монолог.

— Михаил Булгаков был похоронен 12 марта 1940 года на Новодевичьем кладбище. Вдова писателя, Елена Сергеевна, долгое время не устанавливала на могиле памятника — ей хотелось найти что-то по-настоящему достойное и скромное. В начале пятидесятых она разглядывала в кладбищенской мастерской валявшиеся там старые памятники и вдруг в яме, среди обломков мрамора, заметила огромную черную глыбу и спросила, что это. Ей ответили, что это «Голгофа», которая раньше стояла на могиле Гоголя в Свято-Даниловом монастыре. Елена Сергеевна сразу поняла, что нашла то, что искала, выкупила камень и установила на могиле мужа. Эта находка была полна глубокого смысла. Булгаков, считавший Гоголя своим учителем, когда-то в письме в минуту отчаяния воскликнул, обращаясь к нему: «Учитель, укрой меня своей чугунной шинелью!» Так «шинель» Гоголя укрыла Булгакова…
— Наша экскурсия окончена. Если у кого-то есть вопросы — задавайте, я отвечу, — и экскурсовод вперился глазами в чужака, который стал случайным свидетелем его рассказа.

Телефон Пятерина издал призывный звонок, и он отошел от группы и взглянул на экран. Увидев имя давнего друга, избегавшего в последнее время встреч в Москве, Пятерин без обычного приветствия воскликнул:
— Ну, что, затворник, решил все-таки вылезти из берлоги? Где ж ты готов встретиться и искупить свою вину?

Приятель стал долго объяснять местонахождение ресторана «Мясо из рыбы», хотя проще было найти его в интернете и проложить маршрут. Но у стариков на все была своя логика. Еще через полчаса они втроем собрались в одном месте и вспомнили, что в последний раз виделись почти три года назад.

В ресторане еда была вкусной, и тарелки на столе постоянно пополнялись. Они пробовали деликатесы и искали в меню диковинные сочетания названий. На закуску один заказал вителло с эспумой из тоннато, другой — «Нисуаз» с копченым лососем, оливками каламата и каперсами, третий попросил карпаччо из олюторской сельди с запеченным картофелем и брусникой. Из всех сортов пива друзья выбрали крафтовые Lager и Stout. А впереди еще ждало горячее!

Встреча получалась столичной. А как в Москве могло быть по-другому? Ужин был таким, чтобы вспоминать о нем можно было до следующей встречи. Даже если кому-то пришлось бы месяц сидеть на овсянке до пенсии — они чувствовали себя бесшабашными юнцами. Делились новостями, которые по большей части были малоинтересны друг другу. Воспоминания выходили рельефней, и они, наперебой отмечая детали, громко декламировали фамилии участников событий и географические названия мест встреч. Но иногда все же запинались, вспоминая имена: чертыхались, терли затылок, поминая склероз, и все-таки выцарапывали из небытия факты двадцатилетней давности. Хвастались друг другу фотографиями в телефоне. Строили планы, где встретиться в следующий раз…

А в ресторане в это время шла размеренная вечерняя жизнь под тихий джаз. Два больших зала с приглушенным светом собрали самую разную публику. Одновременно праздновалось несколько дней рождений. Кто-то отмечал успехи в бизнесе и удачное начало нового проекта. В стороне сидели влюбленные парочки, на столе у которых одиноко стояли два бокала с белым или красным вином и тарелочка с легкой закуской — потому что ничего другого в период знакомства и не нужно, кроме глаз напротив друг друга. Атмосфера, царившая в зале, была настолько естественной и непринужденной, что создавалось впечатление неслучайного отбора гостей…

Дружеской беседе за столом ничего не мешало: ни разговоры в зале, ни музыка, ни движения официантов с подносами. Пятерин незаметно дернул себя за мочку уха — не сплю ли я?

И вдруг к ним подошла молодая девушка в черном платье с открытым верхом, оголявшим смуглое тело, привычное к нагрузкам в фитнесс-клубе. Она поздоровалась, приветливо улыбаясь и представилась:
— Я администратор зала. Вам нравится у нас? Всем ли довольны в нашем ресторане?

Пенсионеры заволновались от неожиданности, хотя само по себе ее появление было обычным жестом гостеприимства — во многих ресторанах и выход хозяина в зал считается хорошим тоном. И тем не менее старикам польстило внимание хорошенькой девушки. Легкий хмель после пары бокалов пива разбудил неожиданные фантазии в предвкушении продолжения вечера.

— Простите, — начал ветеран, — а у вас всегда здесь так тихо и без шумных компаний?

— Да, — ответила девушка, — вы можете это проверить, когда захотите, и мы всегда будем рады вас видеть, — она искренне улыбалась, обнажая натуральные зубы, не тронутые ортодонтом.

Не смутившись от откровенных вопросов гостей, администратор не хотела отдавать инициативу и, вглядываясь в одного из них, воскликнула:
— Простите, а у вас нет родственников во Франции? — обратилась она к брюнету.

— Во Франции — нет, а вот в Германии сколько угодно, — ответил он, — а почему вы спросили?

— Вы очень сильно напоминаете мне Ива Монтана, в которого была влюблена моя мать. Его фотографии в нашей квартире висели везде, поэтому я хорошо запомнила его лицо.

— Да, мне уже говорили об этом, — подтвердил брюнет, растворяясь в улыбке. Он как-то сразу подобрал живот, незаметно вытянул шею с подбородком, и теперь на вид ему было не больше пятидесяти. Он даже встал со стула, и они с администратором неплохо выглядели рядом, улыбаясь друг другу будто давние знакомые. Правда, по лицу брюнета пробежала тень озабоченности — невидимая для всех, но очевидная для Пятерина: Монтан не представлял дальнейшего развития событий. Свободной квартиры у него не было.

Ветеран быстро щелкнул смартфоном и через несколько секунд показал на экране фотографию Монтана в черном смокинге с бабочкой, в котором угадывался моложавый гость ресторана, а рядом с ним стояла девушка, чем-то похожая на Роми Шнайдер.

Градус веселья пошел вертикально вверх. Администратор снова взяла слово:
— А может быть вы готовы продолжить вечер в нашем джентельменском клубе?

Гости переглянулись. Ответил ветеран:
— Вы там тоже выступаете?

Она сказала, что может с удовольствием показать, как туда пройти, а там их встретит другой администратор.

Гости снова переглянулись, на этот раз глаза у них озорно заблестели.
— Боже мой, — прошептал Пятерин, — взрослые мужики за всю жизнь не наигрались.
Но отставать от друзей не стал, посчитав это неэтичным.

Девушка проводила их к лифту, на котором друзья спустились на нижний этаж, еще менее освещенный, чем ресторан. За столиками, расставленными вокруг сцены, сидели мужчины. Официантки разносили напитки. Шоу еще не начиналось. Они заметили свободный диван в углу, и Пятерин направился к нему, а ветеран зашипел:
— Мы оттуда ничего не увидим!
— А тебе и видеть ничего не придется, они сами подойдут и все покажут, — отозвался Монтан, громко рассмеявшись.

То, что происходило потом, Пятерин помнил плохо, подозревая, что в напитки, которые они заказали в баре, что-то подмешали... Но отдельные фрагменты ему запомнились. Ив Монтан правил бал. После третьего коктейля он признался, что на днях продал гараж и готов на все! Конечно, чтобы пойти «на все», ему нужно было продать два, а лучше три гаража, но в тот момент он чувствовал себя миллионэром, расточая направо и налево ослепительную улыбку.

Стриптиз на сцене друзей почти не интересовал — девушки были похожи друг на друга как две капли воды. Мужчины изредка бросали взгляды в сторону шеста, отхлебывая виски со льдом. Забытые ощущения зашевелились где-то в глубине каждого из них, но не находили выхода. Они снова ударились в воспоминания о собственных приключениях, сравнивая парижский «Moulin Rouge» с московским «Белым медведем» и питерским «Golden dolls». Несколько раз к их столику подходили стриптизерши и предлагали уединиться в «привате», но друзья стеснительно вытягивали открытые ладони, отказываясь от настойчивых приглашений. Девчонки были очень молоды. Пропасть, разделявшая их юность и солидный опыт «холостяков», была настолько глубока, что даже в глазах самих стриптизерш становилась непреодолимой преградой.

Через некоторое время, когда для всех стала очевидна бесперспективность дальнейшего пребывания в клубе, Монтан объявил, что едет к подруге, и вызвал такси. Ветеран последовал его примеру и набрал номер диспетчера. Счет был оплачен, и они втроем вышли из клуба. Прощаясь, решили встретиться летом в Петербурге и на том расстались.

Оставшись около полуночи в одиночестве, Пятерин решил заночевать у бывшего коллеги в АБВГ;дейке. Не успел он сделать и нескольких шагов к метро, как его окликнули. Он обернулся. Перед ним стояла администратор ресторана. Ее имя на бейджике черного платья он запомнил при знакомстве: Дарина. Она была в красном пальто, наброшенном на плечи, и протягивала Пятерину телефон. Гаджет он узнал, но где мог его оставить не помнил. Смартфон был его связью с миром: обратный билет в Петербург, номера телефонов, расписание встреч и событий — лишиться его значило потерять себя. Пятерин поблагодарил девушку, но отпускать ее почему-то не хотелось.
— Вы скоро домой? — спросил он, будто они были давно знакомы.

На мгновение Пятерин понял, что в глазах Дарины утонуло больше народу, чем в Черном море. Они тонули в ее голосе — грудном, как у Toni Braxton, и ему показалось, что она сама была морем. А море обычно не спрашивает, умеешь ли ты плавать.

— Нет, что вы, — ответила Дарина, — ухожу не раньше двух часов ночи. Мы с девчонками едем домой… В ее словах не было грусти — это была работа, и она видела, что понравившийся ей солидный мужчина не сможет предложить ей ничего взамен этой жизни.

Пятерин еще раз поблагодарил девушку за телефон и, попрощавшись, пошел в подземку. Он не помнил, как доехал до гостиницы, как встретился с коллегой и разместился в номере, крепко уснув под громкий храп соседа.

II.
Утром в четверг погода испортилась: моросил питерский дождь, подгоняемый ветром. Пятерин ушел из гостиницы в восемь. Его знакомый москвич, с которым они договорились погулять в этот день, на сообщения не отвечал — видимо, был уверен, что первую половину дня Пятерин проведет на совещании. Но планы изменились: слушать наставления начальников, которые Пятерина напрямую не касались, ему совершенно не хотелось, тем более что официального приглашения не было, поэтому он решил манкировать мероприятие.

Сначала Пятерин хотел поехать на Арбат, потом передумал и вышел на площадь Революции. Дождь тем временем перешел в довольно сильный. Все заведения на Тверской были закрыты, и он надеялся, что в ближайшем переулке найдет работающее бистро. С этой мыслью он свернул в Камергерский и пошел мимо театральных афиш. С фотографии в витрине, почти в натуральную величину, на него смотрел знаменитый артист в роли Мольера из булгаковской «Кабалы святош». Пятерин остановился на несколько секунд, рассматривая плакат, и сглотнул слюну. Когда-то в восьмидесятых в Ленинграде с этим пацаном, ставшим артистом, учился в одном лицее его племянник. Ничего тогда не предвещало, что один школьник станет знаменит, а другой возглавит филиал немецкого автопроизводителя. Но, как показало время, по-другому произойти не могло — таланты раздаются Всевышним только по известным Ему законам.

Долгое время Пятерин обожал этого артиста, пока не разобрался в используемых лицедеем штампах и, узнавая их в новых воплощениях, постепенно терял к нему интерес. Однажды в поезде о нехитрой истине использования актерских штампов ему поведал другой знаменитый артист, ехавший с Пятериным в двухместном люксе. Они проговорили тогда до середины ночи, даже не заметив, как быстро пролетело время, и уснули только под утро. Вернувшись в Петербург, Пятерин даже сходил на антрепризу с участием его попутчика, но покинул зрительный зал через полчаса, убедившись в очередной раз, что даже со знаменитостями пьеса не становится успешной без хорошего режиссера.

В кафе Пятерин скинул мокрую куртку, купил салат с форелью, круассан и кофе, сел у окна. Торопиться было некуда. За окном начинался обычный день. Несмотря на дождь и ранний час, одинокие горожане с зонтами торопились на работу и по делам.

Каждые три минуты в кафе заходили посетители, запасались фастфудом и исчезали за дверью. В зале постоянно находилось не больше трех человек. У окна на высоком барном стуле задержалась женщина под пятьдесят, одетая с претензией на неповторимость и по поведению больше похожая на актрису (а может, и правда актриса?). Она полчаса цедила кофе из большого стакана. Слева от Пятерина пристроился молодой человек с ноутбуком. Он ничего не покупал, а просто сидел и перебирал клавиши, неотрывно глядя в экран.

Узнав, что в четверг для людей серебряного возраста открыто бесплатное посещение столичных музеев, Пятерин отправился переулками на Волхонку. Этим маршрутом он никогда прежде не ходил, но, неплохо ориентируясь в этой части столицы, двигался по наитию. Дождь в Москве не переставал удивлять своим питерским характером: он то усиливался, то превращался в морось, а то и вовсе становился мелкой пылью, окутывая пространство водяным туманом и ограничивая видимость сотней метров. Лица прохожих размывались, а очертания фигур становились то голографией, то изображением в инфракрасном излучении…

В Романовом переулке, приближаясь к дому номер три, он с удивлением обнаружил на фоне фасада силуэты политических деятелей, будто сошедших с мемориальных досок… Пятерин узнавал эти лица по артистам, когда-то игравшим исторических персонажей. Они стояли группами и будто обсуждали происходящее в России.

В первой четверке он без труда опознал Троцкого, Фрунзе, Буденного и Ворошилова. Создатель Красной армии энергично жестикулировал и что-то объяснял стоявшему рядом Михаилу. Семен с Клементом скромно держались поодаль: опустив головы, они рассматривали свои лакированные сапоги и то и дело поворачивались к другой группе политиков. Пятерин, стараясь никого не спугнуть, проскользнул дальше и наткнулся еще на одно сборище знаменитостей, среди которых узнал Молотова, Кагановича, Жданова, Вышинского — сталинскую гвардию. Золотой состав Политбюро эпохи индустриализации и Большого террора выглядел иначе, чем горячие революционеры: фигуры вождей источали непоколебимую уверенность в справедливости ленинских идей и ближайшем торжестве социализма.

Особняком на тротуаре держалась большая группа полководцев: Жуков, Василевский, Рокоссовский, Конев, Малиновский, Тимошенко, Мерецков, Голиков, Чуйков. Они были в парадной форме при всех регалиях, будто только что вернулись с Красной площади. Лица светились радостью, но румянца он не увидел…

— Вот это да! — воскликнул Пятерин и, задрав голову, насчитал в доме шесть этажей. — Где же они здесь размещались? — пробормотал он, а взгляд тем временем скользнул в курдонер с чугунным фонтаном, отгороженный зодчим от переулка оградой. Туда так и напрашивались бронзовые фигуры исторических персонажей — им было бы куда лучше стоять там, чем на мемориальных досках, висящих на стене дома вровень с глазами пешеходов. И все-таки встретиться с ними здесь было куда лучше, чем увидеть их у Мавзолея! Пятерин даже содрогнулся от мысли, в каком виде они могли там предстать перед ним.

Моросящий дождь снова превратился в пыль, искажая застывшие изображения. Исторические фигуры расплывались в пространстве, исчезая, будто их и не было. А когда на Воздвиженке Пятерин обернулся назад, Романов переулок был уже пуст.

Дойдя до Пушкинского музея, Пятерин сначала хотел ограничиться посещением одного корпуса, но, убедившись, что коллекция слепков с античных статуй и археологических находок не произвела на него впечатления, решил перейти в соседний. Бродя по музею, он не переставал удивляться продуманной архитектуре здания, возведенного по проекту Клейна. Стеклянный свод инженера Шухова, пропускавший естественный свет, дополнял неоклассический облик античного храма с ионической колоннадой, а анфилада на втором этаже была создана для древнегреческой скульптуры и античного искусства. Это был не дворец, как Эрмитаж, а скорее Лувр, и Пятерин почувствовал эту разницу, побывав теперь и в музее Пушкина. Вот только отсутствие подлинников его обескураживало.

В соседнем корпусе экспонировались импрессионисты и авангардисты из коллекций Щукина и Морозова. Здесь Пятерин почувствовал атмосферу родного корпуса Росси, подолгу останавливаясь у картин Моне, Ренуара, Сезанна, Пикассо. Он дважды обошел экспозицию и уходить не хотелось. На улице все еще поливал дождь, время близилось к полудню, и Пятерин вспомнил про картинную галерею Глазунова, здание которой находилось напротив Пушкинского музея.

Перейдя улицу, он услышал звонок. Приятель искал его в музее, а узнав, что он оттуда ушел, поспешил догнать. Пятерина не покидало благодушное настроение, и даже дождь, намочивший куртку и брюки, не мог его испортить. Увидев на переходе Андрея, который крутил зонтом, оберегая его от ветра, Пятерин обрадовался: будет хоть один зонт на двоих!

Приятель шел навстречу, не скрывая радостной улыбки. Они поздоровались. Пятерин предложил спрятаться у Глазунова. Андрей не возражал, хоть и не раз уже бывал в этой галерее. Около сорока минут они осматривали творения современника. Пятерин вспомнил, что тоже был на его персональной выставке в Конногвардейском манеже много лет назад. И тогда, и сейчас его поразило внешнее сходство персонажей картин с автором, а нарисованные глаза на большинстве полотен показались ему и вовсе одинаковыми — и по форме, и по цвету.

Рассматривая огромную картину, они присели на скамью в центре зала и тихо переговаривались о вещах, совершенно не связанных с искусством, но громадные полотна присутствовали рядом с сотнями исторических лиц, и оторваться от их безмолвного соседства не получалось.

Пятерин вспомнил, что художник Глазунов написал «Вечную Россию» к тысячелетию Крещения Руси. Он изобразил ее как непрерывное историческое шествие — крестный ход, вобравший в себя выдающихся деятелей из разных эпох: от князя Владимира до Чайковского. Пятерин смотрел на лица исторических персонажей, узнавал их. Над ними возвышалась фигура распятого Христа как символ веры, которую русский народ сумел сохранить. Пафос громадного полотна вызывал противоречивые чувства, но это была концепция художника, и ее нужно было либо принять, либо отвергнуть. Пятерину она всегда казалась странной, но свою точку зрения он держал при себе. В конце концов, каждый выражается как умеет, а искусство — не армия, чтобы в нем что-то запрещать.

После галереи решили пойти пообедать. Пятерин предложил съесть бизнес-ланч в соседнем ресторане «Старик Хинкалыч», который заприметил еще до посещения Пушкинского музея. Обед оказался на удивление обильным, правда, пришлось подождать минут десять в дверях, пока освободится столик.

Подкрепившись, Андрей повел Пятерина посетить Манеж, где в тот день заканчивалась выставка, приуроченная к восьмидесятилетию Жириновского. Пятерину не хотелось идти к Вольфовичу, но, порядком продрогнув на прогулке по Александровскому саду, он согласился обогреться на выставке.

При входе, кроме рамки металлоискателя, их встретил суровый голос охранника, потребовавшего показать содержимое сумок и оставить за пределами выставки напитки и еду.
— Хорошо, что желудки опорожнять не заставили, — съязвил Пятерин, оглядывая ленту сканера. — Кому надо пронести запрещенное — все равно пронесет, с рамками или без.

Они оставили верхнюю одежду в гардеробе и прошли на экспозицию. Дотошно разглядывать славные вехи жизни основателя ЛДПР Пятерину не хотелось, но, останавливаясь у некоторых экспонатов, он с удивлением открывал неизвестные ему прежде факты. Жириновский был шестым ребенком у матери, и в день его рождения отец покинул страну, уехав в Польшу. После школы он поступил в МГУ и жил в столице очень скромно, получая тридцать рублей стипендии и еще столько же от матери из Казахстана. Он умел играть на гитаре и иногда исполнял русские песни. В стеклянных витринах были выставлены костюмы лидера разных лет и моделей. Экспозиция изобиловала артефактами постперестроечной эпохи, но Пятерина и Андрея это почти не занимало: они сами были его современниками, и все, что происходило с Жириновским, разворачивалось у них на глазах.


После выхода из Манежа друзья сговорились найти культурное мероприятие на вечер. Московская афиша ничем, кроме концертов Прокофьева, не радовала, но Пятерин был решительно настроен против музыкальных мероприятий. Ему хотелось попасть на какой-нибудь драматический спектакль. Они проехали две остановки на электробусе и отправились пешком обходить кассы Ленкома и театра имени Пушкина. До начала вечерних спектаклей оставалось два с половиной часа, и Пятерин еще надеялся, что где-нибудь откроется бронь или подвернется контрамарка. Но все было безуспешно.

Зашли по соседству в лавку братьев Караваевых, где, выпив чаю с булками, посмотрели еще раз афишу в интернете. Пятерин решил идти в Электротеатр, мимо которого он вчера проходил. Что-то заставило его вернуться к дому на Тверской. Там давали «Кошку на раскаленной крыше» Теннесси Уильямса, что вполне устраивало поклонника американской драматургии. Андрей идти отказался, сославшись на плохую акустику в драматических театрах, из-за которой он не всегда разбирал актерские монологи. Пятерин купил билет в кассе театра, куда они пришли вместе с Андреем, и с удивлением узнал, что теперь покупка оформляется по предъявлении паспорта.
— Чего только в Москве не придумают! — воскликнул он. — Мы впереди планеты всей!

Андрей поддержал его сарказм, заключив, что нововведение в Москве случилось с марта прошлого года. Они расстались на Тверской. Андрей пожелал Пятерину счастливого возвращения домой и выразил надежду, что расстаются ненадолго.

Вход на малую сцену был со двора. Зал оказался небольшим, амфитеатром в семь рядов по восемь кресел с одним центральным проходом. Слева и справа на стенах висели экраны, а в зале стояла видеокамера. Эти устройства дополняли сценическое действие, время от времени оживляя пьесу включениями черно-белого «эфира», который транслировал происходящее на сцене.
 
Первый акт Пятерин откровенно проспал. На сцене два актера играли супругов Поллитт. Спившийся Бриг с загипсованной ногой и прислоненным костылем сидел на стуле, не выпуская из рук виски, а Мэгги старательно изображала женщину, которую нерастраченная нежность сжигала изнутри, не находя выхода. Получалось убедительно, хотя и чересчур театрально, но как раз в духе пьес Уильямса. Диалоги были банальны, сюжеты семейных ссор — типичны. Второй акт прошел живее благодаря исполнителю роли главы семейства Харви. Он переигрывал партнеров в каждой мизансцене, оставаясь самым энергичным.

Во втором антракте к Пятерину подошел директор и попросил выйти на пару минут для разговора. Выяснилось, что актеру, который играл Харви, неожиданно стало плохо и его только что отправили в больницу. Заменить артиста некем, а спектакль нужно доиграть. Администрация просила Пятерина выйти в третьем акте на сцену вместо заболевшего и просто полежать на диване, пока действие дойдет до финала. Ему пообещали вернуть деньги за билет, но взяли слово, что ни одна живая душа не узнает о замене.

Антракт заканчивался. На Пятерина быстро напялили седой парик, нацепили очки и заставили надеть потную рубашку заболевшего артиста, что вызвало у него бурный протест. Но директор был неумолим, убедив Пятерина, что все должно быть достоверно. В остальном же Пятерин действительно походил на актера, и никто в зрительном зале не заметил подмены, тем более что по пьесе герой и так должен был прилечь после выпитого виски.

Пятерин впервые оказался в такой роли и, лежа на диване с прищуренными глазами, наблюдал за происходящим на сцене. Третий акт показался ему вечностью. Тело требовало повернуться, нога затекла, но он терпел, пока не уснул, и вскоре громко захрапел. Артисты поначалу делали вид, что ничего не происходит или что так и задумано, но когда храп стал заглушать реплики, а в зале послышались смешки, Мэгги решилась на импровизацию и, подойдя к дивану, присела около «тестя», тронув за рукав:
— Папа! — позвала она.
Пятерин расплылся в улыбке и приоткрыл глаза. Ему еще в первом акте понравилась эта актриса — в ней струились красота и молодость. Она и была «настоящей кошкой», только кто-то, и, видимо, это был режиссер (наверное, баба!), не дал ей раскрыться в полной мере, видимо, из ревности к Бригу. Пятерин потянулся и хотел встать, но Мэгги удержала его, прошептав:
— Лежите, пожалуйста, вам нельзя вставать…

Ангельский шепот, прозвучавший у самого уха Пятерина, чуть не свел его с ума, и он уже хотел протянуть к Мэгги руки, чтобы обнять ее, притянуть к себе и… проснулся.

Окончился третий акт, и зрители потянулись к выходу. Без Харви последнее действие показалось откровенно унылым. На подмостках каждый тянул одеяло на себя, и сквозной идеи в постановке Пятерин не увидел. Но камерность пьесы и ограниченность пространства зала ему импонировали, и он мысленно поставил спектаклю четверку. После финальных аплодисментов зрителям объявили о юбилее одной из актрис. Цифру, естественно, не назвали! Было много цветов и поздравлений, а в заключение зрители устроили овацию.

— Наверное, половина зала были родственники и друзья, оттого и прием постановки получился теплым и душевным, — подумал Пятерин.

Он вышел из театра в начале одиннадцатого и довольно скоро приехал на Комсомольскую площадь. В поезде ему снова досталась верхняя полка. Тем не менее возвращение было ожидаемым и желанным.

III.
Когда утром Пятерин вышел на площадь Восстания, ему показалось, что он еще спит. Вместо знакомой стелы Победы в центре площади стоял Бегемот — так в народе называли памятник Александру III. Со стороны Суворовского проспекта вели слонов, неспешно направлявшихся по Невскому к Фонтанке, где их обычно поили водой. Восходящее солнце золотило фигуры гигантских животных, подсвечивая их со стороны Александро-Невской лавры, откуда уже виднелся крестный ход, возглавляемый правителями святого города. «Вечная Россия», — вспомнилось Пятерину.
— Ну вот и мистерия со мной приехала, — сказал он, ничему не удивляясь, и пошел домой пешком, потому что на месте станции метро стояла Знаменская церковь.

25.04.2026 10:00 — 09.05.2026 21:00