Столичная мистерия

Пролог.
Нередко в сознании человека происходящие с ним события существуют в параллельных мирах: в одном он передвигается и совершает видимые для окружающих поступки; другой, невидимый мир помещается у него в голове, где все может происходить совершенно иначе. Параллельные миры никогда не сопрягаются, а живут внутри одного человека, иногда проявляясь в строчках фантастических историй, не имеющих ничего общего с реальностью.

I.
Вечером на Московском вокзале Пятерин сел в поезд после концерта известного композитора. В голове, как заезженная пластинка, повторялась песенка «Золотые купола», а перед глазами стояли зрители, подпевавшие солисту в маленьком зале.

В двенадцатом вагоне его полка была верхней. Пока в купе никого не было, он быстро переоделся и проворно залез по откинутой лестнице на второй этаж, но без травмы не обошлось. Не заметив выступающего колпака то ли пожарной сигнализации, то ли устройства пожаротушения, Пятерин стукнулся об него, а потом долго смотрел, ругаясь сквозь зубы:
— Неужели никому в голову не пришла мысль, что эта штука не на месте?

Следующая неожиданность подстерегла его, когда он резко опустился на подушку: левой рукой он напоролся на какой-то крюк и содрал кожу на большом пальце. Но, как ни странно, это происшествие не вызвало у него привычного мата — он легко перенес боль. Лежа на полке, он рассматривал стальную загогулину, ломая голову над ее предназначением, и смекнул, что это крепление для сложенной полки.

Сон пришел сразу. Пятерин будто провалился куда-то и не заметил, как поезд тронулся. Он проснулся среди ночи от ощущения того, что в купе кто-то тихо разговаривает, а поезд стоит на месте. Пятерин прислушался и стал вглядываться в темноту, пытаясь определить кто бы это мог быть. Внизу беседовали две пожилые женщины, в одной из которых он узнал известную писательницу.
— Странно, — подумал Пятерин, — я точно помню, что покупал билеты в мужское купе. Может они что-то перепутали?

Часы показывали три часа ночи. Старушки вполголоса говорили о предстоящей книжной ярмарке в Гостином дворе. Предвкушая многочисленные встречи, они вспоминали прошлогодние события, будто сидели где-то в уличном кафе, не обращая внимания на поздний час и на то, что в купе были не одни. До Пятерина доносились обрывки фраз, но он не вникал в содержание разговора и не заметил, как снова уснул.

Ему снилось, что напротив него на соседней полке в отдельных клетках сидели рыжий и белый шпиц. Собаки смотрели на Пятерина. Сна в глазах не было, они часто дышали, высунув языки, всем своим видом показывая, что охраняют хозяйку, спавшую на нижней полке.
— Что за черт, — возмутился Пятерин, — провоз собак разрешен только в тамбуре! — Вспомнил он инструкцию РЖД. Но поднимать скандал не захотел, и, повернувшись к стене, снова уснул.

В следующий раз он открыл глаза за час до прибытия. В коридоре уже сновали проводники и официанты из ресторана с напитками и завтраками, то и дело стучали в двери, будя пассажиров. В его купе было тихо, однако под одеялами нижних полок угадывались женские силуэты. Собак было не видно. Пятерин потрогал ушибленное место, шишки не нащупал и заметно повеселел.
— Значит, не всё так плохо, — подумал он, переоделся и уставился в окно.

В десяти метрах от железнодорожного полотна кипела стройка — рабочие прокладывали ветку высокоскоростной магистрали. Пятерин читал в прессе, что через два года до Москвы будет всего два часа езды. Но взгляд его привлекло иное. Рядом с новенькими путями ютились фанерные домики – реликвии дачного коммунизма на шести сотках.
— А с ними что? — вслух размышлял он. — Неужели так и оставят? Хоть бы экранами прикрыли или валом засыпали — грунт-то всё равно вывозят, а так и шум приглушили, и туристы халабуд не увидят…

Но, ответа не последовало.
— Типично, — в сердцах выдохнул Пятерин. — Одно ваяют, другое забывают…

В Москве Пятерин вышел на площадь и поразился тому, как переменилась столица за время его отсутствия. У метро, привычно высматривая клиентов, дежурили вездесущие русские таксисты. Улицы подметали мужчины средних лет славянской наружности. Поток строго одетых мигрантов струился к офисным зданиям на улице Маши Порываевой. На площади и в переходах у трех вокзалов было много полицейских, причём большая часть — бородатые кавказцы. Пятерин вздохнул с облегчением:
— Ну вот, наконец-то всё встало на свои места, и про цементирующий раствор уже никто не вспоминает.

Он посмотрел в сторону Соборной мечети в Выползовом переулке, до которого мог дойти за десять минут, но, взглянув на часы, понял, что не успеет к началу совещания, и направился в сторону Лубянки.

По дороге Пятерин заглянул в дом Лангмана в Орликовом переулке. В своем городе он всегда считал пищу в «Теремке» самой вкусной из всей, которой можно утолить голод и насытиться на несколько часов. Блины готовились на глазах и испортить их было трудно. Приземлившись за столиком и отрезав пластмассовым ножом первый кусок блина с капустой, Пятерин обнаружил, что его оставили без сметаны, которую он, по заведенной традиции, всегда просил положить на тарелку рядом с блином. Он подошел к стойке и спросил с чеком в руке:
— Вы сметану забыли положить?

Буфетчица извинилась, и сметана заняла свое место. Скромный завтрак оказался сытным, и довольный Пятерин, прощаясь с поварами, отметил, что блины были такими же вкусными, как в Петербурге. Ему с улыбкой ответили, что «Теремок» начинался в Москве, а потом его клонировали в Петербург. Он не стал спорить и попрощавшись, ушел.

После блинной, настроение у Пятерина поднялось на пару градусов. У дома Центросоюза он с удивлением не увидел памятника Корбюзье — стул был пуст, будто архитектору надоело сидеть, и он решил размять затекшие ноги, совершив прогулку по Москве.
— Интересные дела, — произнес вслух Пятерин. — А может это как-то связано с нумерологией, которой занимаются в этом здании? Инструменты сломались или архитектору что-то не понравилось, и он свалил куда подальше? Но ответа на свои вопросы Пятерин не нашел — внешне в здании на Мясницкой ничего не изменилось.

Он направился к Чистопрудному бульвару и через двадцать минут вошёл в знакомое здание. На совещании Пятерин слушал столичных начальников и в очередной раз убеждался, что ни они, ни те, кто готовил им доклады, ничего не смыслят в предмете исследований. На словах всё звучало красиво — лозунги можно было смело выносить на газетные передовицы: «золотой стандарт», «надёжная база», «проверено временем». На деле же всё, что они делали, оказывалось бесконечно далёким от реальной жизни.

Он освободился около пяти часов и сразу набрал номер своего друга. Они договорились встретиться через полчаса на Тверском бульваре около «Макдоналдса». Пятерин приехал раньше срока и прогуливался в сквере. Вокруг текла будничная столичная жизнь, не сулившая никаких сюрпризов: кто-то снимался на фоне легендарной закусочной, кто-то расспрашивал прохожих о дороге к Патриаршим прудам.

Неподалёку приостановился экскурсовод, сопровождавший группу по булгаковской Москве, и принялся завершать свой рассказ о судьбе писателя. Пятерин невольно прислушался — монолог увлёк его настолько, что он на мгновение забыл о предстоящей встрече.

— Михаил Булгаков был похоронен 12 марта 1940 года на Новодевичьем кладбище. Вдова писателя, Елена Сергеевна, долгое время не устанавливала на могиле памятника — ей хотелось найти что-то по-настоящему достойное и скромное. В начале пятидесятых она разглядывала в кладбищенской мастерской валявшиеся там старые памятники и вдруг в яме, среди обломков мрамора, заметила огромную черную глыбу и спросила, что это. Ей ответили, что это «Голгофа», которая раньше стояла на могиле Гоголя в Свято-Даниловом монастыре. Елена Сергеевна сразу поняла, что нашла то, что искала, выкупила камень и установила на могиле мужа. Эта находка была полна глубокого смысла. Булгаков, считавший Гоголя своим учителем, когда-то в письме в минуту отчаяния воскликнул, обращаясь к нему: «Учитель, укрой меня своей чугунной шинелью!» Так «шинель» Гоголя укрыла Булгакова…
— Наша экскурсия окончена. Если у кого-то есть вопросы — задавайте, я отвечу, — и экскурсовод вперился глазами в Пятерина, который стал случайным свидетелем его рассказа.

Телефон разразился настойчивым звонком. Пятерин отстранился от экскурсионной группы, бросил взгляд на экран — и, узнав номер приятеля, который в последние месяцы упорно избегал столичных встреч, без всяких «алло» гаркнул:
— А, старый затворник! Решил-таки покинуть свою берлогу? И где предлагаешь искупать грехи?

Тот пустился в обстоятельные объяснения, как добраться до ресторана «Мясо из рыбы», хотя куда проще было бы просто скинуть геолокацию. Что поделать — у людей его поколения своя тактика. Спустя полчаса они уже сидели втроём и удивлялись, что последняя встреча случилась без малого три года назад.

В ресторане еда была вкусной, и тарелки на столе постоянно пополнялись. Они пробовали деликатесы и искали в меню диковинные сочетания названий. На закуску один заказал вителло с эспумой из тоннато, другой — «Нисуаз» с копченым лососем, оливками каламата и каперсами, третий попросил карпаччо из олюторской сельди с запеченным картофелем и брусникой. Из всех сортов пива друзья выбрали крафтовые Lager и Stout. А впереди еще ждало горячее!

Встреча получалась столичной. А как в Москве могло быть по-другому? Ужин заказали такой, чтобы хватило воспоминаний до следующего раза, даже если кому-то потом придётся месяц есть овсянку. В эту минуту все чувствовали себя бесшабашными юнцами.  Обменивались новостями, которые, мало кого по-настоящему интересовали, зато воспоминания всплывали чёткими картинками. Они наперебой сыпали именами, датами, адресами, громко перебивая друг друга. Когда память подводила — ругались, терли затылки, костерили склероз, но упрямо выуживали из прошлого подробности двадцатилетней давности. Показывали друг другу фото в телефонах, обсуждали, где соберутся в следующий раз…

А в ресторане между тем царила размеренная вечерняя жизнь — под аккомпанемент ненавязчивого джаза. Два больших зала с мягким светом вместили публику на любой вкус: здесь праздновали дни рождения, там — успешный запуск проекта, а по краям, в полутьме, прятались влюблённые парочки. У них на столах стояло лишь по паре бокалов и крошечная тарелка с закуской — потому что в начале отношений главное не еда, а взгляд напротив. Вся эта картина казалась такой естественной, что невольно думалось, будто гостей собрал не случай, а невидимый режиссёр.

Дружеской беседе за столом ничто не мешало — ни общий гул, ни музыка, ни суета официантов. Пятерин едва заметно дёрнул себя за мочку: а не сплю ли я вообще?

И вдруг к ним подошла молодая девушка в чёрном платье с открытым верхом, оголявшим смуглое тело, привычное к нагрузкам в фитнес;клубе. Она поздоровалась, приветливо улыбнулась и представилась:
— Я администратор зала. Вам нравится у нас? Всё ли вам по душе в нашем ресторане?

Пенсионеры заволновались от неожиданности, хотя само по себе её появление было обычным жестом гостеприимства — во многих ресторанах выход администратора в зал считается хорошим тоном. Тем не менее старикам польстило внимание хорошенькой девушки. Лёгкий хмель после пары бокалов пива пробудил неожиданные фантазии в предвкушении продолжения вечера.

— Простите, — осторожно начал ветеран, — а у вас здесь всегда так тихо? Без шумных компаний?

— Да, — ответила девушка, — вы можете убедиться в этом в любое время, мы всегда рады вас видеть. — Она снова улыбнулась, обнажая ровные белые зубы.

Администратор не собиралась отдавать инициативу гостям. Она пристально посмотрела на одного из них и вдруг воскликнула:

— Простите, а у вас случайно нет родственников во Франции? — обратилась она к брюнету.

— Во Франции — нет, а вот в Германии хоть отбавляй, — ответил он. — А почему вы спросили?

— Вы удивительно похожи на Ива Монтана. Моя мать была в него безумно влюблена, его портреты висели у нас повсюду, так что я хорошо запомнила это лицо.

— Да, мне уже это говорили, — подтвердил брюнет, и в его голосе зазвучала довольная улыбка. Он мгновенно втянул живот, выпрямил спину и приподнял подбородок, и в тот же миг стал выглядеть не старше пятидесяти. Затем он встал, и рядом с администратором они смотрелись неплохо, улыбаясь друг другу, будто старые знакомые.
Однако по лицу его скользнула тень, почти незаметная для остальных, но Пятерин разглядел её: брюнет явно не представлял, чем это всё может кончиться.
Ветеран быстро щелкнул смартфоном и через несколько секунд показал на экране фотографию друга в черном смокинге с бабочкой, в котором угадывался моложавый гость ресторана, а рядом с ним стояла девушка, чем-то похожая на Сальму Хайек.

Градус веселья пошел вертикально вверх. Администратор снова взяла слово:
— А может быть вы готовы продолжить вечер в нашем джентельменском клубе?

Гости переглянулись, а ветеран спросил:
— Вы тоже там выступаете?

Она ответила, что с удовольствием покажет, как туда пройти, а там их встретит другой администратор.

Мужчины снова обменялись взглядами — на этот раз в глазах заплясали озорные искры.
— Господи, — едва слышно выдохнул Пятерин, — взрослые дядьки, а за всю жизнь так и не наигрались.

Но отставать от друзей не стал, посчитав это неэтичным.

Девушка проводила их к внутреннему лифту, на котором друзья спустились на нижний этаж, еще более тёмный, чем ресторан. За столиками, расставленными вокруг сцены, сидели мужчины. Официантки разносили напитки. Шоу еще не начиналось. Они заметили свободный диван в углу, и Пятерин направился к нему, а ветеран зашипел:
— Мы оттуда ничего не увидим!
— А тебе и видеть ничего не придется, они сами подойдут и все покажут, — хохотнул Монтан.

Дальнейшее Пятерин запомнил плохо — ему показалось, что в заказанных коктейлях было что-то подмешано. Но отдельные фрагменты застряли в памяти. Ив Монтан правил бал. После третьего коктейля он признался, что на днях продал гараж и готов на все! Конечно, чтобы пойти «на все», ему нужно было продать два, а лучше три гаража, но в тот момент он чувствовал себя миллионэром, расточая направо и налево ослепительную улыбку.

Стриптиз на сцене почти не интересовал друзей — девушки были похожи друг на друга как две капли воды. Мужчины изредка бросали взгляды в сторону шеста, отхлёбывая напитки со льдом. Забытые ощущения шевелились где-то в глубине каждого, но не находили выхода. Друзья снова ударились в воспоминания о собственных приключениях, сравнивая парижский «Moulin Rouge» с московским «Белым медведем» и питерским «Golden Dolls». Несколько раз к их столику подходили стриптизёрши и предлагали уединиться в «привате», но друзья стеснительно вытягивали ладони, отказываясь от настойчивых приглашений. Девчонки были очень молоды. Пропасть, разделявшая их юность и солидный опыт «холостяков», была настолько глубока, что даже в глазах самих стриптизёрш становилась непреодолимой.

Через некоторое время, когда для всех стала очевидна бесперспективность дальнейшего пребывания в клубе, Монтан объявил, что едет к подруге, и вызвал такси. Ветеран последовал его примеру и набрал номер диспетчера. Счёт был оплачен, и они втроём вышли из клуба. Прощаясь, решили встретиться летом в Петербурге — и на том расстались.
Оставшись около полуночи один, Пятерин решил переночевать у бывшего коллеги в АБВГ-дейке. Он не успел пройти и нескольких шагов к метро, как его окликнули. Обернувшись, он увидел администратора — Дарину, имя которой запомнил по бейджику. Девушка стояла в красном пальто, накинутом на плечи, и протягивала ему телефон. Пятерин узнал свой смартфон, но совершенно не помнил, где мог его оставить. Смартфон был его связью с миром: обратный билет в Петербург, номера телефонов, расписание встреч — лишиться его значило потерять себя. Пятерин поблагодарил девушку, но отпускать ее почему-то не хотелось.
— Вы скоро домой? — спросил он, будто они были давно знакомы.

На мгновение Пятерин понял, что в глазах Дарины утонуло больше людей, чем в Черном море. Они тонули в ее глазах, грудном голосе, как у Тони Брэкстон, и ему показалось, что она сама была морем. А море обычно не спрашивает, умеешь ли ты плавать.

— Нет, что вы, — ответила Дарина, — ухожу не раньше двух часов ночи и мы с девчонками едем домой…

— Нет, что вы, — мягко ответила Дарина, — я ухожу только в два, мы с девчонками едем домой…
В голосе её не было досады — это просто работа. Но она видела, что этому солидному мужчине, который ей приглянулся, вряд ли есть что предложить ей взамен этой жизни. И она была права.

Пятерин еще раз поблагодарил девушку за телефон и, попрощавшись, пошел в подземку. Он не помнил, как доехал до гостиницы, как встретился с коллегой и разместился у него в номере, крепко уснув под громкий храп соседа.

II.
Утром в четверг погода испортилась: моросил питерский дождь, подгоняемый ветром. Пятерин ушел из гостиницы в восемь. Его знакомый москвич, с которым они договорились погулять в этот день, на сообщения не отвечал — видимо, был уверен, что первую половину дня Пятерин проведет на совещании. Но планы изменились: слушать наставления начальников, которые Пятерина напрямую не касались, ему совершенно не хотелось, тем более что официального приглашения не было, поэтому он решил манкировать мероприятие.

Пятерин уже собрался ехать на Арбат, однако в последний момент передумал и направился к площади Революции. Дождь тем временем перешел в довольно сильный. Все заведения на Тверской были закрыты, и он надеялся, что в ближайшем переулке найдет работающее бистро. С этой мыслью он свернул в Камергерский и пошел мимо театральных афиш.

С фотографии в витрине, почти в натуральную величину, на него смотрел знаменитый артист в роли Мольера из булгаковской «Кабалы святош». Пятерин остановился на несколько секунд, рассматривая плакат, и сглотнул слюну. Когда-то в восьмидесятых в Ленинграде с этим пацаном, ставшим артистом, учился в одном лицее его племянник. Ничего тогда не предвещало, что один школьник станет знаменит, а другой возглавит филиал немецкого автопроизводителя. Но, как показало время, по-другому произойти не могло — таланты раздаются Всевышним только по известным Ему законам.

Долгое время Пятерин обожал этого артиста, но со временем разглядел в его игре повторяющиеся приёмы и, замечая их в каждой новой роли, начал остывать. Однажды в поезде о нехитрой истине использования актерских штампов ему поведал другой знаменитый артист, ехавший с Пятериным в двухместном люксе. Они проговорили тогда до середины ночи, даже не заметив, как быстро пролетело время, и уснули только под утро. Вернувшись в Петербург, Пятерин даже сходил на антрепризу с участием его попутчика, но покинул зрительный зал через полчаса, вновь убедившись, что даже со знаменитостями пьеса не становится успешной без хорошего режиссера.

В кафе Пятерин скинул мокрую куртку, купил салат с форелью, круассан и кофе, сел у окна. Торопиться было некуда. Несмотря на дождь и ранний час, одинокие горожане с зонтами торопились по делам.

Каждые три минуты в кафе заходили посетители, запасались фастфудом и исчезали за дверью. В зале постоянно находилось не больше трёх человек. У окна на высоком барном стуле задержалась женщина под пятьдесят, одетая с претензией на неповторимость, а по поведению больше похожая на актрису — может, и правда актриса? Она полчаса цедила кофе из большого стакана. Слева от Пятерина пристроился молодой человек с ноутбуком: он ничего не покупал, просто сидел и перебирал клавиши, неотрывно глядя в экран.

Узнав, что в четверг для людей серебряного возраста открыто бесплатное посещение столичных музеев, Пятерин отправился переулками на Волхонку. Этим маршрутом он никогда прежде не ходил, но, неплохо ориентируясь в этой части города, двигался по наитию. Дождь в Москве не переставал удивлять своим питерским характером: он то усиливался, то превращался в морось, а то и вовсе становился мелкой водяной пылью, окутывая пространство туманом и ограничивая видимость сотней метров. Лица прохожих размывались, а очертания фигур становились то голографией, то изображением в инфракрасном излучении…

В Романовом переулке, приближаясь к дому номер три, он с удивлением обнаружил на фоне фасада силуэты политических деятелей, будто сошедших с мемориальных досок… Пятерин узнавал эти лица по артистам, когда-то игравшим исторических персонажей. Они стояли группами и будто обсуждали происходящее в России.

В первой четверке он без труда опознал Троцкого, Фрунзе, Буденного и Ворошилова. Создатель Красной армии энергично жестикулировал и что-то объяснял стоявшему рядом Михаилу. Семен с Клементом скромно держались поодаль: опустив головы, они рассматривали свои лакированные сапоги и то и дело поворачивались к другой группе политиков. Пятерин, стараясь никого не спугнуть, проскользнул дальше и наткнулся еще на одно сборище знаменитостей, среди которых узнал Молотова, Кагановича, Жданова, Вышинского — сталинскую гвардию. Золотой состав Политбюро эпохи индустриализации и Большого террора выглядел иначе, чем горячие революционеры: фигуры вождей источали непоколебимую уверенность в справедливости ленинских идей и ближайшем торжестве социализма.

Особняком на тротуаре держалась большая группа полководцев: Жуков, Василевский, Рокоссовский, Конев, Малиновский, Тимошенко, Мерецков, Голиков, Чуйков. Они были в парадной форме при всех регалиях, будто только что вернулись с Красной площади. Лица светились радостью, но румянца он не увидел…

– Вот это да! – воскликнул Пятерин, задирая голову к шестиэтажному дому. – И где же они здесь помещались? – пробормотал он, а взгляд его уже скользил по курдонеру с чугунным фонтаном, отгороженному от переулка изящной оградой. Как просились сюда бронзовые фигуры исторических личностей! Им было бы куда уместнее стоять здесь, чем тесниться на мемориальных досках на уровне глаз прохожих. А встретить их в этом дворе — и вовсе отрада, не то, что у Мавзолея. Пятерин поёжился, представив, в каком виде они могли бы там перед ним предстать.

Моросящий дождь снова превратился в пыль, искажая застывшие изображения. Исторические фигуры расплывались в пространстве, исчезая, будто их и не было. А когда на Воздвиженке Пятерин обернулся назад, Романов переулок был уже пуст.

Дойдя до Пушкинского музея, Пятерин сначала хотел ограничиться посещением одного корпуса, но, убедившись, что коллекция слепков с античных статуй и археологических находок не произвела на него впечатления, решил перейти в соседний. Бродя по музею, он не переставал удивляться продуманной архитектуре здания, возведенного по проекту Клейна. Стеклянный свод инженера Шухова, пропускавший естественный свет, дополнял неоклассический облик античного храма с ионической колоннадой, а анфилада на втором этаже была создана для древнегреческой скульптуры и античного искусства. Это был не дворец, как Эрмитаж, а скорее Лувр, и Пятерин почувствовал эту разницу, побывав теперь и в музее Пушкина. Вот только отсутствие подлинников его обескураживало.

В соседнем корпусе экспонировались импрессионисты и авангардисты из коллекций Щукина и Морозова. Здесь Пятерин почувствовал атмосферу родного корпуса Росси, подолгу останавливаясь у картин Моне, Ренуара, Сезанна, Пикассо. Он дважды обошел экспозицию и уходить не хотелось. На улице все еще поливал дождь, время близилось к полудню, и Пятерин вспомнил про картинную галерею Глазунова, здание которой находилось напротив Пушкинского музея.

Перейдя улицу, он услышал звонок. Приятель искал его в музее, а узнав, что он оттуда ушел, поспешил догнать. Пятерина не покидало благодушное настроение, и даже дождь, намочивший куртку и брюки, не мог его испортить. Увидев на переходе Андрея, который крутил зонтом, оберегая его от ветра, Пятерин обрадовался и махнул ему рукой: будет хоть один зонт на двоих!

Приятель шел навстречу, не скрывая радостной улыбки. Они поздоровались. Пятерин предложил спрятаться у Глазунова. Андрей не возражал, хоть и не раз уже бывал в этой галерее. Около сорока минут они осматривали творения современника. Пятерин вспомнил, что тоже был на его персональной выставке в Конногвардейском манеже много лет назад. И тогда, и сейчас его поразило внешнее сходство персонажей картин с автором, а нарисованные глаза на большинстве полотен показались ему и вовсе одинаковыми — и по форме, и по цвету.

Рассматривая огромную картину, они присели на скамью в центре зала и тихо переговаривались о вещах, совершенно не связанных с искусством, но громадные полотна присутствовали рядом с сотнями исторических лиц, и оторваться от их безмолвного соседства не получалось.

Пятерин вспомнил, что художник Глазунов написал «Вечную Россию» к тысячелетию Крещения Руси. Он изобразил ее как непрерывное историческое шествие — крестный ход, вобравший в себя выдающихся деятелей из разных эпох: от князя Владимира до Чайковского. Пятерин смотрел на лица исторических персонажей, узнавал их. Над ними возвышалась фигура распятого Христа как символ веры, которую русский народ сумел сохранить. Пафос громадного полотна вызывал противоречивые чувства, но это была концепция художника, и ее нужно было либо принять, либо отвергнуть. Пятерину она всегда казалась странной, но свою точку зрения он держал при себе. В конце концов, каждый выражается как умеет, а искусство — не армия, чтобы в нем что-то запрещать.

После галереи друзья решили пообедать. Пятерин предложил заглянуть к «Старику Хинкалыча» — соседний ресторанчик, который он приметил перед Пушкинским музеем. Обед и впрямь оказался сытным, хотя ради столика пришлось подождать с десяток минут у входа.

Подкрепившись, Андрей потащил Пятерина в Манеж — там в тот день закрывалась выставка к восьмидесятилетию Жириновского. Пятерину не хотелось идти к Вольфовичу, но, порядком продрогнув во время прогулки по Александровскому саду, он согласился обогреться на выставке.

При входе, кроме рамок металлоискателя, их встретил суровый голос охранника, потребовавшего показать содержимое сумок и оставить напитки и еду за пределами выставки.
— Хорошо, что желудки опорожнять не заставили, — съязвил Пятерин, оглядывая ленту сканера. — Кому надо пронести запрещённое — всё равно пронесёт, с рамками или без.

Верхнюю одежду они сдали в гардероб и двинулись по экспозиции. Пятерин не рвался вникать в биографию лидера ЛДПР, но у некоторых экспонатов невольно задерживался, узнавая новое. Оказывается, Жириновский был шестым ребёнком в семье, а отец покинул страну прямо в день его рождения — уехал в Польшу. После школы поступил в МГУ, умел играть на гитаре и петь песни. В витринах красовались его костюмы — разных лет и покроев. Но всё изобилие артефактов девяностых друзей трогало мало – они сами выросли в ту эпоху.

После выхода из Манежа они сговорились найти культурное мероприятие на вечер. Московская афиша ничем, кроме концертов Прокофьева, не радовала, но Пятерин был решительно настроен против музыкальных мероприятий. Ему хотелось попасть на какой-нибудь драматический спектакль. Они проехали две остановки на электробусе и отправились пешком по театрам около Пушкинкой площади. До начала вечерних спектаклей оставалось два с половиной часа, и Пятерин еще надеялся, что где-нибудь откроется бронь или подвернется контрамарка. Но все было безуспешно.

Зашли по соседству в лавку братьев Караваевых, где, выпив чаю с булками, посмотрели еще раз афишу в интернете. Пятерин решил идти в Электротеатр, мимо которого он вчера проходил. Что-то заставило его вернуться к дому на Тверской. Там давали «Кошку на раскаленной крыше» Теннесси Уильямса, что вполне устраивало поклонника американской драматургии. Андрей идти отказался, сославшись на плохую акустику в драматических театрах, из-за которой он не всегда разбирал актерские монологи. Пятерин купил билет в кассе театра, куда они пришли вместе с Андреем, и с удивлением узнал, что теперь покупка оформляется по предъявлении паспорта.
— Чего только в Москве не придумают! — воскликнул он. — Мы впереди планеты всей!

Андрей поддержал его сарказм, заключив, что нововведение в Москве случилось с марта прошлого года. Они расстались на Тверской. Андрей пожелал Пятерину счастливого возвращения домой и выразил надежду, что расстаются ненадолго.

Вход на малую сцену был со двора. Зал оказался небольшим амфитеатром в семь рядов по восемь кресел с одним центральным проходом. Слева и справа на стенах висели экраны, а в зале стояла видеокамера. Эти устройства дополняли сценическое действие, время от времени оживляя пьесу включениями черно-белого «эфира», который транслировал происходящее на сцене.
 
Первый акт Пятерин откровенно проспал. На сцене два актера играли супругов Поллитт. Спившийся Бриг с загипсованной ногой и прислоненным костылем сидел на стуле, не выпуская из рук виски, а Мэгги старательно изображала женщину, которую нерастраченная нежность сжигала изнутри, не находя выхода. Получалось убедительно, хотя и вычурно, но как раз в духе пьес Уильямса. Диалоги были банальны, сюжеты семейных ссор — типичны. Второй акт прошел живее благодаря исполнителю роли главы семейства Харви. Он переигрывал партнеров в каждой мизансцене, оставаясь самым энергичным.

Во втором антракте к Пятерину подошел директор и попросил выйти на пару минут для разговора. Выяснилось, что актеру, который играл Харви, неожиданно стало плохо и его только что отправили в больницу. Заменить артиста некем, а спектакль нужно доиграть. Администрация просила Пятерина выйти в третьем акте на сцену вместо заболевшего и просто полежать на диване, пока действие дойдет до финала. Ему пообещали вернуть деньги за билет, но взяли слово, что ни одна живая душа не узнает о замене.

Антракт заканчивался. На Пятерина быстро напялили седой парик, нацепили очки и заставили надеть потную рубашку заболевшего артиста, что вызвало у него бурный протест. Но директор был неумолим, убедив Пятерина, что все должно быть достоверно. В остальном же Пятерин действительно походил на актера, и никто в зрительном зале не заметил подмены, тем более что по пьесе герой и так должен был прилечь после выпитого виски.

Пятерин впервые оказался в такой роли и, лежа на диване с прищуренными глазами, наблюдал за происходящим на сцене. Третий акт показался ему вечностью. Тело требовало повернуться, нога затекла, но он терпел, пока не уснул, и вскоре громко захрапел. Артисты поначалу делали вид, что ничего не происходит или что так и задумано, но когда храп стал заглушать реплики, а в зале послышались смешки, Мэгги решилась на импровизацию и, подойдя к дивану, присела около «тестя», тронув за рукав:
— Папа! — позвала она.

Пятерин расплылся в улыбке и приоткрыл глаза. Ему еще в первом акте понравилась эта актриса — в ней струились красота и молодость. Она и была «настоящей кошкой», только кто-то, и, видимо, это был режиссер (наверное, баба!), не дал ей раскрыться в полной мере, видимо, из ревности к Бригу. Пятерин потянулся и хотел встать, но Мэгги удержала его, прошептав:
— Лежите, пожалуйста, вам нельзя вставать…

Ангельский шепот, прозвучавший у самого уха Пятерина, чуть не свел его с ума, и он уже хотел протянуть к Мэгги руки, чтобы обнять ее, притянуть к себе и… проснулся.

Заканчивался третий акт. Без Харви последнее действие показалось откровенно унылым. На подмостках каждый тянул «одеяло на себя», и сквозной идеи в постановке Пятерин не увидел. Но камерность пьесы и ограниченность пространства зала ему импонировали, и он мысленно поставил спектаклю четверку. После финальных аплодисментов зрителям объявили о юбилее одной из актрис. Цифру, естественно, не назвали! Было много цветов и поздравлений, а в заключение зрители устроили овацию. Потом зрители потянулись к выходу.

— Наверное, половина зала были родственники и друзья, оттого и прием постановки получился теплым, — подумал Пятерин.

Он вышел из театра в начале одиннадцатого и довольно скоро приехал на Комсомольскую площадь. В поезде ему снова досталась верхняя полка. Тем не менее возвращение было ожидаемым и желанным.

III.
Когда утром Пятерин вышел на площадь Восстания, ему показалось, что он еще спит. Вместо знакомой стелы Победы в центре площади стоял Бегемот — так в народе называли памятник Александру III. Со стороны Суворовского проспекта вели слонов, неспешно направлявшихся по Невскому к Фонтанке, где их обычно поили водой. Восходящее солнце золотило фигуры гигантских животных, подсвечивая со стороны Александро-Невской лавры, откуда уже виднелся крестный ход, возглавляемый правителями святого города. «Вечная Россия», — вспомнилось Пятерину.

— Ну вот и мистерия со мной приехала, — сказал он, ничему не удивляясь, и пошел домой пешком, потому что на месте станции метро стояла Знаменская церковь.

2026