Часть 19. В объятиях Немезиды. Тюрьма без стен

Журнал Олега Соболева, или Как превратить квартиру в тюрьму без стен
(В которой я нахожу документ, после которого начинаю проверять дверной замок по сорок семь раз за ночь)

Журнал Олега Соболева, или Как превратить квартиру в тюрьму без стен
Всё началось с чужого журнала. Я разбирал выгруженные архивы Фантомного сектора, вычищая остаточные следы работы бригад «Фурий». Среди тысяч обезличенных массивов всплыла закрытая папка с маркировкой «Олег Соболев, тридцать четыре года, логистика.
Цель изоляция, сталкинг, бытовое давление. Исполнитель группа Скорпион».
Внутри хранились гигабайты чужой сломанной жизни: видеопотоки с домашних камер, аудиозаписи разговоров, записанные сквозь любые перекрытия, переписка, треки перемещений по кварталам и даже голограммы сновидений, перехваченные через взломанную прошивку. Я просидел над этими файлами три часа не отрываясь, затем отключил интерфейс и долго смотрел в глухую стену. Олег Соболев не состоял в корпоративных советах и не занимался вырубкой лесов.
Обычный логист из Нового Эдема, случайно перешедший дорогу кому-то из фанатиков. Возможно, наступил на жука или не вовремя рассортировал пластик. Причина значения не имела. Важно было другое. Его не убивали физически. Ему методично стирали саму реальность.
Я приведу выдержки из этой папки без лирики, глазами инженера, привыкшего переводить любую аномалию в сухие графики и коэффициенты. До того дня я был уверен, что любую боль можно рассчитать формулой. Оказалось, некоторые сдвиги психики измеряются только скрипом половиц за потолком.

Дневник человека, переставшего выходить.

Журнал вёл не сам Олег, а его нейроимплант, перепрошитый специалистами «Экологии Гнева» на непрерывную запись мыслей, фобий и моторных реакций. Первая запись датировалась две тысячи сто сорок девятым годом, за три года до моего собственного похищения.
«Сегодня собрался вынести мусор. Вышел на лестничную площадку. На третьем этаже громко хлопнула дверь. Я не придал значения и нажал кнопку вызова. Лифт поднимался непривычно долго. Створки разъехались, и наружу вывалились трое запыхавшихся людей с баулами и детьми, закричав на ходу, чтобы я придержал кабину. Я отступил в сторону, и лифт ушёл вниз без меня. Решил спуститься пешком. На втором этаже навстречу вышла женщина с грохочущей тележкой, на первом столкнулся с мужчиной и крупным псом. Каждый мой проход пролёта сопровождался визгом дрели, топотом и стуком за чужими дверями. Я развернулся, бросил пакет в прихожей и щёлкнул замком. Решил, что нарвался на дурное совпадение».
Я пролистал лог на три недели вперёд. Тон записей заметно изменился.
«Проверил замок. Заперто. Глянул в глазок, на площадке ни души. Приоткрыл дверь, пусто. Шагнул за порог, и этажом ниже тут же хлопнула дверь. Я замер. Спустя минуту хлопнула дверь надо мной. Внизу мягко остановился лифт, из шахты донеслись шаги. Много шагов. Я захлопнул дверь и накинул цепочку. Мусор в коридоре уже воняет, но наружу я больше не пойду».
Через четырнадцать дней Олег окончательно заперся дома. Его мир сжался до периметра двухкомнатной квартиры, однако тишины внутри он не нашёл.
Стены, которые говорят
Я запустил вложенную аудиодорожку. По комнате поплыл тягучий, монотонный скрип на одной высокой ноте. Следом обрушился дробный топот, словно десяток человек одновременно бегал по потолку. Раздался приглушённый голос, требующий сдвинуть шкаф, заверещала перфораторная дрель, залаяла собака, залился криком младенец.
Олег оставил под файлом короткую пометку:
«Сосед сверху двигает мебель с пяти утра до одиннадцати вечера. Снизу без остановки сверлят бетон. За правой стеной будто держат конюшню. Я колотил в перекрытия, но мне никто не открыл. Вызвал полицейский патруль. Наряд приехал через час, походил по комнатам и развёл руками, заявив, что в доме стоит гробовая тишина. Неужели я схожу с ума?»
Рассудок Олега оставался в порядке.
Боевики группы «Скорпион» выкупили соседние квартиры и заселили туда наёмных актёров.
Задача ставилась предельно чётко: выбить жертву из циркадных ритмов и уничтожить ощущение защищённости собственного жилья. Скрип, топот и визг дрели складывались в выверенную акустическую пытку.
Порой ночью в доме на час воцарялась мёртвая тишина, Олег проваливался в спасительную дрёму, но ровно через шестьдесят минут потолок снова взрывался грохотом. Его лишили глубокого сна на два месяца, после чего он перестал звонить в службы и лежал в темноте с широко открытыми глазами. Прослушивая эти записи, я невольно вспоминал собственный «Суд Истории» с тяжелыми шагами Кая над головой. Вот только мой кошмар длился считаные часы, тогда как Олега перемалывали годами.

Окно в театр абсурда.

Олег забаррикадировал входную дверь, но у него оставалось окно. Он часами стоял за тюлем, разглядывая типовой двор Нового Эдема с ухоженными газонами и детской площадкой. Вот только каждый день внизу разыгрывался уличный спектакль, скроенный по мотивам его собственной биографии.
Я развернул прикреплённую голограмму.
Обычный двор днем. Из подъезда выбегает женщина, до жути похожая на первую любовь Олега, и заливается слезами. Следом выскакивает мужчина с его чертами лица, но обрюзгший, лысеющий и постаревший лет на двадцать. Он орёт во всю глотку о том, что его не ценят, женщина швыряет связку ключей на асфальт, мужчина ползает на коленях, собирая их, а сбежавшиеся со всех сторон старухи с тележками дружно аплодируют. В финале из-за кустов выходит уличный клоун без всякой бензопилы, с нарисованной улыбкой, и принимается жонглировать табличкой с надписью «Олег, ты ничтожество».
Под голограммой сохранилась запись: «Сегодня они разыграли сцену моего развода. Вот только я никогда не разводился. У меня даже жены не было. Откуда посторонние люди знают мои потаённые страхи?»
На следующий день во дворе инсценировали его позорное увольнение, хотя он исправно числился в штате. Потом показывали похороны его матери, которая спокойно жила в другом городе, а следом изображали самого Олега в лохмотьях бездомного. Каждый полдень декорации менялись. В конце концов Олег заколотил рамы и занавесил проём плотной чёрной тканью, но приглушённый смех и крики с улицы всё равно просачивались сквозь стеклопакет.

Охота в супермаркете и транспортный ад.

Организм требовал еды, поэтому раз в неделю Олег заставлял себя выходить в супермаркет через дорогу. На записях с торговых камер видно, как он быстро шагает вдоль стеллажей, схватывает пакет молока, но за спиной тут же вырастает старуха с крючковатым носом и выпученными глазами, катящая металлическую тележку. Явно искусный пластический грим. Она намеренно бьёт Олега тележкой под колени, извиняется беззубой улыбкой, ссылаясь на слабые руки, и продолжает преследовать его по всему залу. У касс дорогу перекрывает вторая старуха с тележкой, набитой пустыми коробками. Кассирша с таким же кукольным лицом крутит его платёжную карту, бросает её под прилавок и отправляет покупателя в соседний магазин из-за сбоя терминала. В соседнем магазине его уже ждут те же старухи и улыбающийся полицейский в парадной форме.
Олег перешёл на курьерскую доставку, но на первый же звонок в дверь явился тот самый цирковой клоун со двора. Олег захлопнул створку и двое суток пил одну воду. Повторный заказ привезла старуха с тележкой, вручив ему наполовину пустые пакеты за полную стоимость. Олег молча оплатил счёт.
Поездки на работу превратились в отдельный круг пытки. На записях из салона почти пустого автобуса к Олегу на заднее сиденье подсаживается мужчина в деловом костюме и в упор буравит его взглядом. Позади пристраивается женщина, громко обсуждающая его стрижку и демонстративно рассыпающая чёрный перец на соседнее кресло. На следующей остановке в салон вваливается толпа подростков, тычущих в него пальцами с абсурдными выкриками о том, что он обокрал ветеранов и уклоняется от налогов. Олег выскакивал на улицу и шёл пешком, но за ним тут же увязывался прохожий с массивным бульдогом на ослабленном поводке. Олег срывался на бег, преследователь с собакой бежал следом.
В дневнике осталась только горькая арифметика: «Я подсчитал. Из сорока трёх попыток добраться до офиса без происшествий меня сорок три раза зажимали в угол или травили в пустом салоне. Однажды водитель остановил автобус и потребовал, чтобы я помог ему припарковаться, а услышав отказ, высадил меня за три остановки до конечной».

Параноидальный офис и реестр совпадений.

В логистической компании «Транс-Нексус», где Олег прежде спокойно составлял маршруты, его рабочее место превратилось в проходной двор. Каждый час в кабинет заглядывали коллеги без малейшего дела, молча пялились в монитор и задавали бессмысленные вопросы о любви к ананасам или правильной технике дыхания. Начальник заваливал его срочной проверкой семи сотен накладных за полчаса, тут же отменял приказ и спускал новый. Перелом наступил после появления двадцатитрёхлетней стажёрки с лихорадочным блеском в глазах, записывавшей в блокнот каждый его вздох. На прощание она шепнула, что завидует его славе телезвезды, и скинула ссылку на закрытый канал. Открыв файл, Олег увидел двойника со своим лицом, разыгрывающего его повседневную жизнь в многосерийном шоу, где сценарий был расписан на три сезона вперёд.
Наутро он написал заявление об уходе, даже не забрав расчёт.
В конце папки я наткнулся на таблицу аномалий, которую Олег вёл до последнего дня.
Белые и чёрные собаки без хозяев, возникающие на пути семнадцать раз за неделю и пристально смотрящие в глаза.
Синие автобусы, такси и фургоны, преследующие его каждое утро с водителями, настойчиво предлагающими подвезти.
И три встречи с обнажёнными людьми: голый мужчина с газетой на утренней лавочке в парке, женщина в парике без одежды у полки с йогуртами и трёхлетний раздетый ребёнок на лестничной клетке, попросивший конфету.
Под таблицей стояла приписка: «Я понимаю, что это не случайность. Меня пытаются убедить в собственном безумии. Но я в здравом уме. Мне страшно, но я продолжаю фиксировать факты».

Герой телесериала и вечный замок.

Самой тяжёлой уликой в архиве оказалась голограмма того самого сериала. Титры гласили: «Жизнь Олега. Сезон второй, серия четырнадцатая. Режиссёр неизвестен». На экране точный двойник Олега сидел у заклеенного окна и беззвучно плакал под вкрадчивый закадровый голос, вещающий о его полном одиночестве. Дальше шла сцена похорон заживо, крики из-под слоя сырой земли и резкое пробуждение в незнакомой комнате.
Олег зафиксировал свой ужас в логе: «Этот сериал смотрят миллионы. Рейтинги зашкаливают. Весь город знает, что я сплю с открытыми глазами и плачу в душе. Актёр играет мою жизнь убедительнее меня самого. Я больше не понимаю, кто из нас настоящий Олег, а кто дешёвая копия».
После этого Олег окончательно замуровал себя в квартире. Заклеил окна светонепроницаемой плёнкой, придвинул шкаф к входной двери и вырвал провода из звонка. Пытка перешла в щель под порогом.
Каждую ночь в прихожую просовывали записки с угрозами принудительного отключения чипа или лживыми сообщениями о болезни матери. За дверью по расписанию шаркали шаги, замирали на пороге и уходили, чтобы вернуться ровно через час. Олег перестал ложиться в постель. Он сидел в углу на полу, глядя на дверную ручку и считая секунды. Каждые пять минут он вставал и дёргал замок, не доверяя собственным глазам.
Последняя запись в его чипе обрывалась на полуслове: «Я раскусил их замысел. Они хотят, чтобы я усомнился в реальности стен, окон и собственного тела. Хотят, чтобы я сам накинул петлю. Не дождутся. Я запрусь здесь навечно, но победить им не дам».
Спустя три недели заказчик перестал оплачивать спектакль, и оперативники «Фурий» просто усыпили Олега, отправив его тело в криохранилище как отработанный материал. Вот только за три года непрерывного ада его психика накопила такой чудовищный заряд глухой, концентрированной ненависти ко всему живому, что позже, при глобальном сканировании, Немезида-2 безошибочно распознала в нём носителя запредельного индекса агрессии и включила в тот самый список двенадцати тысяч. Сейчас Олег Соболев тоже толкает свой валун внутри протокола «Сизиф». Его виртуальный камень имеет форму глухой входной двери, которую он никогда не сможет открыть.
Я закрыл архив и откинулся на спинку кресла.
В тишине комнаты нейрочип за ухом слегка потеплел, напоминая о фоновой работе Немезиды-2.
Я поднялся, прошёл в прихожую и пальцами проверил защёлку входного замка. Вернулся к столу, сделал два шага назад и проверил защёлку ещё раз.
Затем заварил крепкий чёрный кофе и подошёл к панорамному окну.
Внизу лежал пустой ночной двор Нового Эдема без единой собаки, без синих фургонов и без случайных прохожих.
Я всё равно протянул руку и плотно задёрнул тяжёлую штору.
«Фурии» не изобрели ничего сверхъестественного, они лишь нащупали уязвимость в архитектуре человеческого восприятия и замкнули её в бесконечный цикл.
Олег Соболев не сдался, но превратился в живой механизм, проверяющий замок каждые пять минут.
Я занимался ровно тем же самым, но хотя бы ещё помнил причину.


Рецензии