Лев Нарышкин

У монастырских, у кованых врат,
Дремлет в дозоре бутырский солдат,
Воз прикатился, сеном груженый,
Что перемешано было с соломой.

Возница испуган, оглядывал строй:
«Пустите, служивые, в город святой!
Везём мы корма для царевых коней»
А выглядит сам всё бледней и бледней.

Но сотник суровый к возу подскочил
И острою саблей поклажу пронзил.
Зашевелился подвязанный стог,
Рука показалась, стал виден и бок.

- Боярин! Вскричал удивленно стрелец.
Из града мятежного прибыл гонец.
Под стогом, в соломе и в пыли дорог,
Он вырваться тайно из города смог.

Точно! боярин совсем молодой,
На щеках пушок, рыжий ус над губой
Оборван кафтан, и в соломе лицо,
Дрожит на руке золотое кольцо.

В телеге под сеном был Лёва Нарышкин,
Брат младший царицы, почти что мальчишка.
Его из рогожи на свет извлекли,
Слегка отряхнули, сказали: «Пошли!»
 
Царица Наталья к воротам бежит,
Увидела брата — и сердце дрожит.
Сквозь слёзы смеётся: «Братишка! Живой!»
Богом спасённый брат Лева, меньшой.

К трапезной палате его проводили,
Студеной водицы ковш полный налили.
Свечи зажгли, усадили за стол,
А разговор сам собою пошёл.

В палате притихли. Свеча оплыла,
Лев шепчет: «Столица-Москва замерла».
 «Я видел, Наталья, — он голос сорвал, —
Кирилла-отца как стрелец истязал.
Раскольник-расстрига власы вырывал,
Насильно, когда в монастырь постригал.

Как брата Афоню у церкви убили,
Как брата Ивана в куски изрубили,
В Москве — самовольство, в Москве — грабежи,
Мятежники точат секиры, ножи.
Меня лишь Господь в возе с сеном укрыл,
Чтоб я до Обители тайно доплыл».

Слова его жгли, как горячий свинец
И слушал их молча царевич-юнец.
Царица рыдала, закрывшись платком,
А в сердце Петра появился разлом.