У монастырских ворот

В святую Обитель, сквозь стражу и лес
Пробрались все те, кто под саблей воскрес.
Окольными тропами, лесом, впотьмах,
С великой надеждой и болью в сердцах,

Их лица в рубцах, их кафтаны в пыли,
Они через ужас до Лавры дошли.
Стрелецкий топор над страной занесен —
В их криках и стонах послышался он.

Предстали они — не в шелках, а в крови,
Лишенные вотчин, добра и любви.
«Надежа-царь! — они пали ниц у дверей, —
Спаси от стрельцов, этих диких зверей!

Нас жгли, нас пытали, рубили во рвах,
Оставив от преданных слуг царских прах.
Царевич смотрел — задрожала щека,
И снова к мечу потянулась рука.

Московских стрельцов, что торговлю держали,
Слободские немцы весьма раздражали.
Грозили стрельцы весь Кукуй подпалить,
Жильцов порубить и дома разорить.

И пряча чины, иностранцы спешат —
Под видом прислуги спастись норовят.
Чтоб не погибнуть от пьяных клинков,
Они притворялись прислугой послов,
Рядились в ливреи, как слуги-лакеи.
До Лавры бы только добраться скорее.

А рядом — полковник и сотник-стрелец,
Кто бунт не признал, веря в царский венец.
В сермяги и в грубый зипун облеклись,
Под видом дворовых с трудом пробрались.
В мужицком обличье укрылись они,
Запуганы смертью и страхом резни.

Цари повелели: «В единый встать строй!
Бери мужиков, укрепления строй!
Учи ополченцев, как царских солдат,
Чтоб знали: мушкет — не от печки ухват!»

Чтоб витязи, что с ополчением прибыли,
Ловко скакали, стреляли и рубили.
Чтоб ополченец знал воинский строй,
А конник был войском, а не ордой.