Арест и казнь Хованского

(17 (27) сентября 1682 года)

В тайне, пока не прознали стрельцы,
Во все города поскакали гонцы.
Боярам, дворянам и людям известным,
Собраться у Лавры с их войском поместным.

Полки воеводам в поход собирать,
Восстание московских стрельцов подавлять.
Именем Софьи и юных царей,
На помощь прибыть всем войскам поскорей.

Пока собиралась поместная рать,
Указ был, боярскую думу созвать.
Тайно, чтоб не потревожить стрельцов,
К московским боярам послали гонцов.
В селе Воздвиженском всем быть, непременно,
Иначе, считать государям измена!

Стрельцы уж не те, их былое величие
Сменилось на бунт и разбоя обличие.
Пехотой надворною пусть назывались,
На деле крамольным гнездом оказалось.

Забылось, как Стеньку в боях одолели,
Как в грозных походах шеломы звенели.
Как шведа теснили и польскую шляхту,
Неся у границ государеву вахту.
Ни с кем не желают стрельцы воевать,
Им бы дома по Москве разорять.

В поход выступать явно были не рады
Ни быстрого штурма, ни долгой осады,
Не обеспечат полки их и роты,
Бывших стрельцов из надворной пехоты.
Под стенами, в рвах не хотели полечь,
Когда сверху ядра летят и картечь.

Конечно, Хованский, про это прознал,
Последствия ссоры вполне понимал.
С царевною Софьей искал примененья,
Для власти своей вороватой спасенья.

В село, что в полсотни верстах от столицы,
Собрались московские важные лица,
Которые с бунтом покончить решили,
С днем ангела Софью поздравить спешили.

Обедню в церкви Воздвиженской служили,
Все по обычаю так совершили.
Гостей, притомленных, прохладной погодкой,
Царевна изволила жаловать водкой.

Боярскую Думу собрали скорей,
С участием Софьи и юных царей.
Им важный вопрос предстояло решить,
Боярским судом Таратуя судить.

Развернул, думный дьяк Шакловитый,
Свиток длинный, и лентой обвитый.

Все вины Хованского он зачитал:
Что он много казны по стрельцам раздавал,
Невинных людей он на дыбе пытал,
Бояр поносил, и грозил им копьём,
Полковников верных порол батожьем,
Он царевичей двух пожелал погубить,
Патриарха святейшего жизни лишить,
Царевен хотел в монастырь заточить,
Цариц двух вдовиц он хотел извести,
Раскольничью веру обратно ввести,
И мутил он народ супротив всех господ…

Бояре, не долго судили-рядили,
Изменнику смертную казнь присудили.

Оставалось собравшимся только решить
Как Таратуя в село заманить?
Царевною Софьей, предложен был план:
На ее именины Хованский был зван.

Отправили в Пушкино конным гонца,
Для храбрости, дав ему чарку винца.
Ту грамоту князь Таратуй прочитал,
Сыну Андрею такое сказал:

Софья ведёт себя, прям, как царица
Со мною желает он примириться.
С малою свитой, и сыном Андреем
Хованский отправился в путь поскорее.

Им ветер подул в бородатые лица.
Вот, сыну б его, на царевне жениться.
Ведь у него большая семья,
И неженатые есть сыновья.

Ведь он не Нарышкин, что пахнет овином.
Хованские, род свой ведут, от князей Гедеминов!

Лишь ветер на поле колосья качал.
Князь Лыков, с отрядом его повстречал.
Зачем тебе князь такой сильный отряд?
Разбойники вдоль по дороге шалят.

Кафтаны на всадниках были богаты
На многих кольчуги одеты и латы.
У седел расшитых, висят пистолеты.
Сабли в чеканные ножны одеты.

Князь торопил: «Заждались государи,
Там будут другие князья и бояре».
Софья-царевна лишь мира желает,
На пир именинный тебя приглашает.

Из поднятой копытами серой пыли,
Показался пейзаж деревенский.
Дом большой воеводы уж виден вдали,
Храм крестами блеснул Воздвиженский.

На околице, будто, предчуя беду,
Кони, как-то, тревожно, заржали.
Люди Лыкова, вмиг, окружили стрельцов,
И оружие у них отобрали.

Таратуя и сына стащили с коней
Не холопы, князья и бояре.
Лишь дубовую плаху увидят они
И стрельца с отвратительной харей.

На площадь мятежных князей отвели,
И веревками руки скрутили.
Шакловитый, обоим, прочел приговор
И Хованских, немедля казнили.

А стрелецкий конвой, с кем пришел Таратуй,
Во измене царям обвинили.
Всех, за грех за такой, на Убогой горе,
Всех пеньковой петлей удавили.

Видно злоба такая у Софьи была,
Отпевать запретила казнённых тела.
Их потом на телегу поклали,
Да в болоте лесном затоптали.

Хованский, мятежник, раскольником был,
Его патриарх хоронить запретил…