Палач

Боль гнездилась где-то там. За воспалёнными глазами. Она не была похожа на мигрень от недосыпа или усталость. Скорее будто тебе в мозг воткнули раскалённую добела иглу. И теперь медленно проворачивали. Неспешно, будто получая удовольствие от твоих мучений.
Я потёр виски. Это не помогало, но руки сами тянулись к этим местам. Будто в слепой надежде на исцеление. Массаж явно не помог. Наоборот добавилось ощущение давления. Будто кто-то в добавок к головной боли решил сдавить твой череп при помощи двух пальцев. Отвратительное чувство!
Я поморщился и сплюнул. Вязкая слюна упала на ковёр, мигом впитавший её будто ценный ресурс. Уставившись на высыхающее пятно, я искал выход из сложившегося дерьма.
А его не было. Вообще. Либо я встаю и иду навстречу своей проклятой судьбе. Либо остаюсь тут и навеки пропадаю в собственной тьме.
Разум услужливо подталкивал меня выбрать второй вариант. Хотелось бросить всё, лечь на диван и забыться. Прогнать всё и всех из своей никчёмной жизни, забиться в угол и не вылезать. Если бы я мог написать сейчас завещание, то там наверняка были бы слова: «Прошу в моей смерти никого не винить. Похоронить в забытом всеми углу и не тревожить!».
Только так и не иначе. Просто потому, что хотелось покоя. Дать отдохнуть телу, рукам и разуму. Особенно ему. Я ведь знал, что боль и сейчас появилась не из пустоты. Она всегда жила в моей черепной коробке. Там, за глазными яблоками, среди кровеносных сосудов, лимфоузлов, нервных окончаний и прочей требухи. и эта проклятая сука постоянно терзала и без того многострадальный разум. Била в него, вонзала свои когти, рвала острыми зубами. Я зашипел от очередного приступа боли. С обветренных губ сорвалось:
— Да чёрт тебя дери…Когда же ты меня отпустишь?
Ответом стал призрачный хохот и новая волна боли. И беспредельная жажда. Сухой ком подкатил к горлу. Огромный, мерзкий. Будто я сожрал килограмм песка и тот намертво застрял на пути в желудок. Дико захотелось пить. В совокупности с болью это едва не заставило меня закричать в голос. Остановило лишь, то, что от крика горлу точно не станет легче. Ни на грамм.
В дверь постучали. Тихий голос позвал меня:
— Мистер Грейшафт? Вы тут?
Я посмотрел на дверь. За серой пласталевой поверхностью меня ждал Пайки. Мой помощник. Милый парнишка. Правда слишком наивный для своих двадцати пяти лет. И для моего ремесла. Впрочем, мне было глубоко плевать кто там стоит. Отвечать не хотелось никому. Ни Пайки, ни менеджеру, ни даже самому Бургомистру. Пле-вать. Я хотел лишь покоя, и чтобы проклятая боль упёрлась куда-нибудь поглубже, дав мне наконец уснуть. Или хотя бы закрыть глаза, без того, чтобы видеть эти чёртовы круги, проступавшие темноте закрытых век.
Пайки не унимался, не смотря на моё молчание. Он вновь постучал:
— Мистер Грейшафт? Джонатан? Я знаю вы там, мастер. Нам уже пора. Вас все ждут!
Чёрт! Как же он прав! Меня ждут! Всегда! Я схватился за виски в очередном приступе боли. Голос Пайки будто резал меня без ножа. Но отступать было больше некуда.
Я встал с дивана. Кожаная поверхность чуть скрипнула, выпрямляя место, продавленное моей задницей. Взяв со столика стакан с водой. Чистой как слеза. И холодной. Привилегия, мать её! Не то, что раньше. Мутные помои, с привкусом дерьма и железа. Мерзость!
Я чуть глотнул. Потом ещё. Прополоскал рот и сплюнул на бардовый ковёр. Ворс с готовностью принял порцию драгоценной влаги. Будто бы ему не пофиг, а? Вода, пиво, кровь. Для ковра всё едино.
— Мистер Грейшафт! Пожалуйста!
За дверью Пайки уже буквально выл. Я не удивился бы обнаружив его стоящим на коленях перед пласталевой пластиной и умоляющим её наконец открыться.
Нехотя, борясь с неотвратимым желанием вернуться на диван и не двигаться, я взял форменную накидку с вешалки. Простая чёрная ткань, плотно облекла моё тело. Спрятав комбинезон от глаз. Простой символ из двух белых скрещённых дланей украшал левое плечо. Затем толстые кожаные перчатки. Я собирался уже приложить руку к считывателю. Замер, обернулся.  Посмотрел на самую важную часть гардероба: покрытую белой эмалью маску, с двумя алыми полосами, тянущимися от глаз. Помедлил, но всё же взял. Клятый символизм!
Полотно двери скользнуло в сторону, открыв мне круглое лицо Пайки. Я улыбнулся сквозь боль. Ну что за выражение на этом лунообразной морде! Сметь восхищения, облегчения и трепета. Фу. Аж противно. Он уже успел вырядиться в собственную серую накидку, и лишь капюшон оставался отброшенным на спину, оставляя лицо открытым.
Увидев меня, парень расплылся в улыбке:
— Мастер! Я уж думал вы уснули!
Я отмахнулся:
— Вот уж нет.
Хотя, чёрт возьми, как бы я хотел! Но мои желания лишь пыль, по сравнению с играми реальности.
Я прошёл мимо парня. Серый коридор, как и всё тут, вел к моему сегодняшнему рабочему месту. Вздохнув, я оправил одежду, так, чтобы хорошо было видно эмблему. Натянул перчатки и маску. Неприятный запах старого пота ударил в нос. Я скривился. Как всегда. Чтобы я не делал, как бы не отмывал маску, этот запах навсегда въелся в неё. И теперь в совокупности с другими моим страданиями играл жуткую симфонию боли и мерзости в моей голове, став тем самым последним гвоздём, что вколачивали в крышку гроба.
Я посмотрел на Пайки, кивнул:
— Веди.
Парнишка расплылся в улыбке:
— Да мастер. Прошу, сюда.
Он повёл меня по серому коридору. Шаги наших подкованных ботинок гулко звучали по пластали. Будто отмеряя оставшееся время. Я улыбнулся под маской. В некоторой степени всё так и было.
Впереди ещё одна пласталевая дверь. По бокам пара строгих охранников в безликих глухих шлемах. Короткоствольные винтовки свободно висели на груди на трёхточечных ремнях. Тупые рыла оружия смотрели в пол. Я отметил себе, что они слишком уж расслаблены.
Едва мы подошли, как руки взметнулись в салюте. Пайки отмахнулся от них. Я сделал вид, что даже не заметил.
Парень собрался приложить руку к полю считывателя. на мгновение замер, обернулся, спросил:
— Готовы, мастер?
Я рыкнул:
— Ещё раз спросишь и тебе накидка уже не понадобится, мальчик.
Пайки ухмыльнулся. Накинул капюшон на голову и приложил руку. Дверь мягко скользнула в сторону.
И на нас тотчас обрушился рёв многоголосой толпы. Я раньше сравнивал это с ураганом. Или штормом. Сейчас я уже не искал сравнений. Просто шум, не более того. Фон для меня и Пайки.
Приняв очередной выпад боли, я вышел в дверь. Пайки следовал тенью за мной.
Сцена была огромной. Раза в два больше моей обычной. Вот уж ребятки постарались нас славу! Втиснуть в старый стадион такую махину! Волшебники!
Едва мы вышли, как толпа на мгновение заткнулась. Я медленно обвёл её взглядом. И вскинул руки вверх. Трибуны взорвались, приветствуя меня. Отовсюду неслось стройное:
— Грейшафт! Грейшафт! Грейшафт!
Или:
— Мастер! Мастер! Мастер!
Я махал зрителям, борясь внутри с болью и жаждой. Губы кривила гримаса. Что это за название: Мастер? Это Пайки постарался? Или опять PR-отдел постарался? Надо будет устроить им головомойку потом. Я отметил это у себя в голове и прошел в центр сцены.
Там меня уже ждали. С десяток человек. Мужчины и женщины. Разного возраста, профессий и судеб. Сегодня все были равны. Все в одинаковых белых накидках. Кристально белых. Очередной мой каприз. Как-то решил поиграть на контрасте цветовой палитры. С тех пор так и осталось. ЗА их спинами высились разнообразные «инструменты» для сегодняшнего представления.
Я повернулся к шеренге моих клиентов, подмигнул им. Они конечно не видели это. И лишь таращились на меня испуганными глазами. Ерунда. Я подошел ближе, размял руки и проговорил, так что бы они слышали:
— Ну что, ребятки. Ничего личного. Для меня это просто работа.
Они молчали. Как и грёбаная боль, что постоянно гнездилась в моём черепе, прячась за воспалёнными глазами, в мешанине сосудов, нервов и прочей требухи.
Толпа взревела. Казнь началась.