Дело о смеющемся во сне

В те годы Управление Безупречной Гармонии редко обращалось к обычным судебным следователям. Люди из столицы предпочитали заниматься делами, связанными с ересью, тайными обществами и слухами о нарушении Великого Разделения. Поэтому, когда в начале зимы мне передали черный свиток с печатью управления, я понял, что речь идет не о бытовом преступлении.

В свитке содержалось всего несколько строк:

«В уезде Хуаньшуй замечен человек, говорящий во сне. Проверить признаки нарушения Трех Даров. Действовать скрытно».

Даже спустя столько лет я помню, как в тот момент перестал чувствовать вкус чая.

Со мной, как обычно, отправились немой писец Цзянь и глухой страж Ло. Дорога заняла пять дней. Чем дальше мы удалялись от столицы, тем беднее становились деревни и тем чаще на воротах домов попадались защитные знаки против “целостных”. В последние годы подобные суеверия распространялись все быстрее. Люди рассказывали о детях, различающих цвета по звуку, о слепцах, узнающих лица по дыханию, о немых, смеющихся без причины во сне.

Большинство подобных историй оказывались пьяным бредом или страхом перед болезнями. Но иногда за страхом скрывалось что-то другое.

Когда мы прибыли в Хуаньшуй, местный судья встретил нас ночью и велел закрыть двери.

— Я не хотел писать в столицу, — признался он. — Но слухи уже пошли по округу. Если крестьяне решат, что здесь появился целостный, начнется паника.

— Что именно произошло? — спросил я.

Судья помедлил.

— Старый крестьянин донес на собственного сына. Говорит, тот разговаривает сам с собой во сне.

Даже Ло нахмурился.

В Империи человек никогда не говорил “сам с собой”. Речь существовала для других людей. Даже молитвы произносились либо вслух перед собранием, либо молча внутри сознания. Бормотание во сне считалось дурным признаком, а смех спящего — почти прямым указанием на вмешательство злых духов.

— И только поэтому вы написали в столицу? — спросил я.

Судья покачал головой.

— Нет. Три недели назад в уезде исчез странствующий монах. А еще раньше кто-то украл из хранилища школы старые трактаты дораздельной эпохи.

Вот тогда мне стало по-настоящему неприятно.

Дораздельные тексты хранились под надзором государства. Простолюдинам запрещалось читать описания мира, существовавшего до Великого Ритуала. Особенно — описания человеческого тела.

На следующий день мы отправились в деревню.

Дом крестьянина стоял возле замерзших рисовых полей. Старик встретил нас во дворе и почти сразу начал оправдываться:

— Я не хотел доносить на сына. Но он стал другим. По ночам смеется. Иногда говорит так, будто отвечает кому-то. А недавно я видел, как он шевелил губами, читая свиток в одиночестве.

Последнее прозвучало особенно дурно. Чтение вслух в пустоте считалось почти безумием.

— Где свиток? — спросил я.

Старик побледнел.

— Я сжег его.

Мы вошли в дом. Сын сидел у стены и спокойно пил чай. Молодой. Лет двадцати. Обычное лицо ученого человека.

— Он слепой? — спросил я.

— Да, господин, — ответил старик. — С рождения.

Это значило, что юноша слышит и говорит.

Я начал расспрашивать его о пропавшем монахе и украденных трактатах, но он отвечал спокойно и разумно. Слишком разумно для человека, которого деревня уже почти считала одержимым.

Тогда началось цзянь — наблюдение.

Я попросил оставить нас в доме до ночи.

После заката юноша уснул довольно быстро. Мы сидели молча. За стенами потрескивал ледяной ветер.

И вдруг юноша действительно заговорил.

Тихо. Очень тихо.

Но страшнее слов был смех. Не безумный и не злой, а удивленный, будто человек увидел что-то прекрасное.

Ло вопросительно посмотрел на меня. А Цзянь внезапно напрягся.

Юноша произнес:
— Нет… это невозможно…

Потом снова засмеялся.

Я почувствовал, как по спине проходит холод, потому что во сне человек разговаривал так, словно видел.

На следующий день началось сы — осмысление.

Мы осмотрели дом внимательнее. Цзянь быстро обнаружил под полом тайник. Там лежали несколько обугленных страниц из старого трактата. Большая часть текста погибла в огне. Но одно предложение уцелело.

Цзянь переписал его на дощечку и вложил мне в руку:

«Человек читает глазами, но слышит мысли внутри себя».

Я долго держал дощечку в пальцах.

Потом попросил снова привести юношу.

— Где ты взял трактат? — спросил я.

Он долго молчал.

— Мне дал его монах.

— Тот самый, что исчез?

— Да.

— Чему он тебя учил?

Юноша неожиданно улыбнулся.

— Читать молча.

Во дворе стало тихо. Даже ветер будто перестал двигаться.

— Что это значит? — спросил я.

— Когда слышащие читают вслух, слова остаются снаружи, — ответил слепец. — Но монах сказал, что раньше люди умели говорить внутри собственного разума. Без голоса.

Я почувствовал, как Ло медленно кладет ладонь на рукоять меча. Это уже пахло ересью.

— И поэтому ты смеялся во сне?

Юноша кивнул.

— Я начал видеть слова.

У любого другого человека подобная фраза прозвучала бы безумно, но он произнес ее слишком спокойно. И именно тогда я понял страшную вещь: никакого “целостного” перед нами не было. Перед нами был человек, который научился использовать собственное сознание иначе, чем было принято в Империи.

На третий день настало дуань — решение.

Я приказал сжечь оставшиеся страницы трактата. Старому крестьянину велел забыть обо всем услышанном. А в столицу отправил официальный отчет:

«Признаков нарушения Трех Даров не обнаружено. Слухи возникли вследствие деревенских суеверий».

Когда мы покидали деревню, Цзянь внезапно коснулся моего рукава и написал:

«Ты солгал Управлению».

Я долго молчал.

Потом ответил:
— Нет. Я просто не уверен, что Небо запрещало людям думать молча.

Той ночью мы остановились в придорожной гостинице. И впервые за много лет, лежа без сна и слушая ветер за окном, я поймал себя на ужасной мысли: а что, если Великий Ритуал разделил не человеческие чувства? Что, если он разделил сам способ человеческого мышления?