Кавказцы не верят своему языку

Кавказцы не верят своему языку

В кавказских языках сохранились упоминания о божественном Эздии-законе, который переносно понимается как свобода. Этот закон стремился восстановить библейский Эздра, и само его имя стало символом памяти о том порядке.

Речь идёт о памяти г;алг;ай (ингушской) прарелигии и её типичной религиозной элите — бессословных ингушах, чья жизнь буквально расписана божественными эзди-законами (по которым и в XXI веке не смогут жить их вековые соседи). Г;алг;а — «первые», «главные».

Возникает вопрос: почему осетинские и чеченские историки (вместе с продажной элитой) учат ненавидеть не просто ингушей, а через них — само свидетельство своего языка?? Казалось бы, их язык говорит о том, что предки кавказцев жили по эзди-законам и правосудию. И всё это происходит на фоне обвинений кавказцев в воровских традициях и дикости, которые исходят от самих же кавказцев (как, например, от Марка Блиева).

Сословный осетин из прошлой жизни, живший по кавказской религии (религии галгаев), должен был равняться на ингушей как на религиозную элиту и, самое главное, подчиняться собственной элите, которая состояла в родстве и династических браках с бессословными ингушами. Общим для бессословных ингушей и всей сословной кавказской элиты был обычай хоронить знать в склепах.

Разрушение кавказской прарелигии в Аланском государстве привело к известному хаосу и смене элит. В позднем средневековье практически все кавказцы попали в зависимость от тюркской элиты, которая потеряла связь с религией ингушей. Хаос ярко проявился в «центрах работорговли» по всему Кавказу, где потерявших единство кавказцев сотнями лет продавали в рабство на Восток — в Турцию, Египет (ичкириец Темищев М. свидетельствует, что в XXI веке продают детей, чьи отцы поехали воевать за лживый халифат).

Тюркская, а ранее древнеиранская история в далёком прошлом связана с учёными жрецами из кавказской прарелигии. Эти жрецы — потомки скифов из Колхи. Потеряв связь с Колха (калха, галга, учёными храмовниками), они, тем не менее, продолжали почитать ингушей с храмового центра, расположенного на священных кавказских горах.

Россия же унаследовала самоуничтожающую политику от евроцентристов и поздних тюрков, игнорируя в изложении аланской кавказской истории известный сакральный гаргарский язык учёных храмовников, тогда как по свидетельствам гаргарский язык был языком не только Албании и Асии, но и части белых хазар.


PS


Сакральная защита бессословности

Вы узнаете историю ингушей, если ответите на вопрос: почему вожди и феодалы сословного мира, где население убеждено в богоизбранности своих элит, не захватывали земли, казавшиеся лёгкой добычей, — территории своих антиподов, бессословных ингушей, где каждый род и каждое общество жили на своей земле, храня родовые памятники?

Напрашивается один ответ: бессословные ингуши, происходящие из священных кавказских гор, со своими религиозными символами — храмами, склепами и башнями — воспринимались окружающими народами как носители сакральной, некогда религиозной элитарности.

В священных писаниях также прослеживается уникальная бессословность народа пророка Ибрахима (мир ему), что может рассматриваться как подтверждение особого сакрального статуса бессословных ингушей, которых традиционно хоронили исключительно в склепах.

Почему же сильные сословные общества, одержимые идеей богоизбранности своих элит, не покушались на земли ингушей, которые, казалось бы, были лёгкой добычей из-за отсутствия иерархии и вождей? Глубокий ответ — не военная слабость, а сакральная элитарность бессословного народа становилась его щитом.

Действительно, в логике традиционных феодальных обществ захват чужой территории оправдывался либо военным превосходством, либо представлением о «неполноценности» соседей, якобы заслуживающих подчинения. Но ингуши, не имевшие ни князей, ни феодалов, выпадали из этой схемы. Их бессословность не воспринималась как низость или хаос. Напротив, каждый род, живший на своей земле и хранивший родовые башни и склепы, являл собой живое воплощение изначального, не нарушенного социальным расслоением порядка.

Ключевая мысль: окружающие народы видели в ингушах не «диких» и беззащитных горцев, а носителей священной традиции. Башни, храмы и фамильные склепы воспринимались не просто как постройки, а как религиозные символы, уходящие корнями в божественное. Хоронить исключительно в склепах — значит соблюдать ритуал, доступный лишь избранным. Получается, что бессословность — это не отсутствие элиты, а тотальная элитарность всего народа, где сакральный статус не присваивается, а наследуется от предков и от самой земли Кавказских гор.

Подкрепляет этот тезис параллель с народом пророка Ибрахима (мир ему), в священных писаниях которого также прослеживается уникальная бессословность. Эта отсылка не случайна: она помещает ингушскую модель в контекст авраамической традиции, где равенство перед Богом важнее земных иерархий. Тем самым захват земель ингушей становился для соседей не просто военным предприятием, но святотатством — попыткой посягнуть на то, что находится под прямым покровительством высших сил.

Таким образом, текст предлагает перевернуть привычную логику. Защищённость ингушских земель объясняется не крепостью стен и не числом воинов, а особым религиозным страхом и уважением, которые внушала их бессословная сакральность. В мире, где власть держится на божественной легитимации, народ, уже обладающий этой легитимацией без посредников-феодалов, оказывается неприкосновенным. История ингушей — это напоминание о том, что иногда самый надёжный барьер против завоевания — не оружие, а вера в собственную священную самобытность, которую невозможно отнять, не разрушив миропорядок.