Негры

                НЕГРЫ

- Завтра уроков у вас не будет, завтра поедешь к неграм, - и видя моё недоумение, как открывается мой рот, директор школы, не желая продолжать разговор сказал, как отрезал. – В Берёзовку поедешь. Завтра поговорим. И где они, из каких загашников, информацию черпают... черти, полосатые…, - в сердцах добавил он.
Директор явно был не в духе, на это указывал какой-то яростный блеск его глаз и голос был не тот. По всему, на совещании опять школу склоняли. Опять его сделали козлом отпущения. Но причем тут негры?
Школа уже год была «на нехорошем счету». Ну, получился казусный случай: учительница немецкого языка, она по направлению последний год отрабатывала в школе после окончания института, – как додумалась до такого, затеяла просмотр зарубежных журналов мод на уроке, музыку сомнительную слушали. И это в самые-самые годы строительства коммунизма. Кто-то посчитал её действо тлетворным влиянием запада. Разложение. Ладно бы дома смотрели… нет же, в классе. А ученики… Седьмые-восьмые классы, школьники, посмели своё мнение проявить, когда той, чтобы не раздувать скандал, предложили поискать работу в другом месте. Ученики… ушли из школы, сорвали уроки. Чья-то родительница сигнализировала в РОНО, хорошо не в Райком партии. Начались проверки. Комиссии одна за другой. Объяснительные. Нервотрёпка. Кучу недочётов нашли. Как результат, коллектив школы обновили: и директора нового поставили, и учителей заменили. И я, учителем физкультуры, среди этих новых. Я, ладно, побегал-попрыгал, с боку припёка. Моё появление директора обрадовало, мной как бы разбавили концентрат женского коллектива, двое мужчин среди бабья, - покурить есть с кем.
Поездка к неграм, не в Африку, конечно – это что-то. Негров, вживую, я ещё не видел.
После любого заявления ожидаешь пояснение, выложенную чистую правду. И больно становится, если это не происходит, тогда, протестно, из далёкого далека всплывает догадкой серенькая мысль. И такая мысль родилась: не получалось связать себя и негров: почему меня посылают?
Школа наша - обыкновенная сельская восьмилетка, кустовая, три отдельно стоящих деревянных здания. Располагалась на месте бывшей барской усадьбы, как бы на отшибе. Говорят, красивая усадьба была, большой кирпичный дом стоял, пруд. В революцию сожгли, в войну разбомбили, что оставалось целым. Пруд спустили, место барского дома груда кирпичных обломков указывала, заросшая крапивой и лопухами. Что сохранилось из прошлого, так берёзовая аллея, она вела к школе.  В школу из ближайших лесных деревень, где ещё малокомплектные начальные школы-четырёхлетки остались, на два учителя школы: 1 -3, 2 – 4 классы, с десятью, а то и меньше учениками, оттуда к нам приезжали-приходили учиться в пятые - восьмые классы. У нас при школе был интернат. Было средство передвижения – сивый мерин, дурковатый немного, мог понести, не слушаясь вожжей. На этой лошадке по лесным дорогам в глубинку с инспекцией кто-то из наших учителей изредка ездил. Завтра мерин повезёт меня к неграм.
- Дело такое, - разъяснял утром, немного остывший от вчерашнего, директор школы, - итоги выборной компании подводили, вот и всплыло, наш сельсовет в отчёте показал, что одна семья в этой злосчастной Берёзовке крестами расписались, она оказалась не охваченной, не учтённой, не прошедшая обучение. Люди расписываться не могут. Крестики ставят.  Школу обвинили… Понимаешь, меня подняли, не обидно было бы, если бы стыдил кто из умудрённых опытом ветеранов, а то молоденькая инспекторша, вчера только школу кончила, полчаса выговаривала. Всё в кучу свалила. Не понимаю, ну, эти негры, не в лесу же они жили? Работали в колхозе… Радио, телевизор, а они писать не могут. Мне предложили обойти все деревни, самому убедиться, что неграмотных нет. Так что, поедешь знакомиться с этими неграми. Ты учить их будешь грамоте. До снега управишься. Для поездок велосипед свой тебе одолжу. Километров пять… да для тебя это пустяки. Экзамен примешь. Понимаешь, мне край как сегодня в Лесхоз нужно. Насчёт дров договориться, я тебя до сворота в Берёзовку довезу, а там дойдёшь. Третья изба, Илья Климович Крылов - хозяин. Хозяйка – Татьяна Антиповна. Я поспрашивал про них, слывут по деревне и за её пределами, особенно хозяин, людьми со странностями. Не баптисты. Но шуточек про них не отпускают. Не то побаиваются, а может, и уважают. Негры, одним словом. Делай упор на то, что про их неграмотность в Райкоме знают. Я тут учебники для первого класса захватил, азбуку, считать, поди, они умеют. Только не затягивай. Больше некого привлекать. Ты у нас самый свободный. Тебя грамоте выучили, вот и ты их научи. Ускоренно. Фамилию чтоб писали и эту, как её, строчку, «рабы немы, мы не рабы!»
- Так негры причём?
- В графе грамотному пишут – «гр…», неграмотному – «негр…» Не заводи меня.
Школьная лошадка фыркнула, мотнула хвостом, показывая, что и она недовольна присутствием на этом свете неучей-негров.
На свороте с большака на лесную дорогу, директор меня ссадил.
- Кстати, поспрашивай, где-то есть тропа напрямик, они потом тебе покажут, но ты на разведку в первый раз по дороге иди. Не гоже взмыленным из кустов к неграм являться, но пусть не обессудят, – директор дёрнул головой, чмокнул, хлестнул мерина вожжами. – Ну дела, это выходит, они и при царе жили, может, и царя видели, и революция при них была, может, и Ленина слышали… Чёрт дери, при них радио появилось, самолёты полетели, реки плотинами перегородили, войну выиграли, в космос человека запустили, а они - неграмотные. И живут себе… и ничего.
- Потому и живут, что неграмотные. Доносы не писали, вот и уцелели. Они вот кляузы в РОНО писать не будут, - добавил я.
Директор на это лишь покосился. Поехал договариваться насчёт дров.
Мне предстояло как-то сойтись с неграми. Чтобы сойтись с человеком, первым условием должна быть искренность. Где её найти, если жизненного опыта никакого? Что сказать, что сделать, чтобы хорошо вышло, чтобы не оскорбить людей и не испортить знакомство? Я ведь институтов не кончал.
Дорога лесная, запущенная, мало езженный просёлок, рябой от нападавших листьев. В распутицу только на телеге и проедешь. Машинам негде разъехаться.  Папоротники выбегают на дорогу. На то, что тянется по сторонам, только и смотреть через кулак. Кукушки только и не хватает, та точно подсчитала бы, сколько человек до меня здесь прошли, но осенью кукушки не заманивают. Иду-иду, ощущение… будто до сих пор всю жизнь проспал, вот-вот окончательно проснусь, сон вспомню. Мысли повёртывались с одного на другое. И запереть их нельзя. И что интересно, мне тихо и спокойно, и как будто кругом порядок, даже в самом себе, словно я налегке бреду в тишину, оставил в телеге все свои вопросы. Впереди что-то очень нужное. Это ничего, что оно пока неуловимо, как солнечный зайчик. Непривычное состояние.
Деревенька вывернулась как-то внезапно. Редко стоят дома вдоль улицы. Между соседними домами видны ямы, заросшие лопухами и крапивой. Всё это похоже на выпавшие от цинги зубы. Даже печь с трубой высится, а рядом дерево со скворечником. Ни одного новостроя. Запахло дымом, картофельной ботвой. Не слышу, а чую, - вот-вот провизжит обвисшая калитка, тявкнет собака, вперехлёст перекинутся петухи. И вот она нужная мне третья хата, низенький стариннущий деревянный дом. Поджился дом, осел, малость перекосился. Но если остукать обухом стены, то не труха они, век ещё и простоит. Дом ещё и выделялся трубой, из оцинкованного железа она возвышалась над крышей, словно шпиль. Опояска двора из трёх жердин. В хлеву мычит корова, хрипит свинья. На собачий лай из дома вышел старик.  Чёрный, седой, в очках. В больших серых валенках с чёрными кожаными заплатками. Спереди надо лбом волосы у него плешью вылезли, как говорится в таких случаях: «бог лица прибавил». Дедок как бы прощупал меня жесткими, неопределённого цвета глазками. Кивнул головой.
- Откулешний? Зачем? Как звать?
- Ликбез… Грамоте учить буду, - назвал себя.
- А я-то думал, до конца жизни никому больше не понадоблюсь. Вот и ладно. А я Илья Климович, по отцу. Входи. Хорошо у меня, - ни шума, ни крика, ни греха. Грехи раньше были. Раньше народ глуп был, греха боялся; нынче и народ поумнел, и грехи другими стали, нету их.
Я молчу, набираюсь духу для решительного разговора. Илья Климович производит впечатление сдержанного мужика. Этот жизнь понимает просто и ясно, как таблицу умножения. Этот по-своему ценит людей. Этот, хоть и обеззубел, рот у него стал просторным, но, по всему, неугомонен. У него на всякий случай сыщется присказка.
Низкая дверь. На стене тикают часы. В углу икона. На полу половики. Стол, табуретки, скамья, посудный шкаф. Печь, завешенная ситцевой шторкой. Всё есть, что необходимо для простого, долгого уюта: от занавесок на окнах до пожелтевших фотографий под стеклом. Всё обжито. Под половиками, поди, каждая половица протоптана, лоснится сучками. Каждый гвоздь вбит в стену там, где он нужен. Чистенько, но сумеречно в избе. Сразу бросилось, что с потолка не свисает лампочка-Ильича. К потолку подвешена большая лампа. Керосиновый запах чувствовался. Нет электричества. Но радио говорит. Тарелка чёрная на стене.
- Не споткнись… Как при царе горохе живём. Лектричество пока не провели.
Подумалось: как это странно, будто сказка. «Глупо в наше время…» Поразительно, ракеты летают в космос, а тут верят в чудесную силу. С богом, оказывается, можно безграмотным жизнь прожить. Что-то надо сказать хорошее, но слова, которые приходят на ум, все не те. От этого и непонятное неудобство.
Передёрнул плечами, спросил. Сочувствуя:
- Вам здесь не скучно жить?
- Что вы! Делов-то сколько! Никола явленный, - сказал старик, уловив брошенный мой взгляд на икону. – Теперь можно. Если сам себя не спасёшь, никто не спасёт. Христос за нас смерть принял. Над горем горе, над бедой беда. Но вот что я тебе скажу: в каменных хоромах угодники не живут. Кто любит, тот черту не переходит. Не потому что не может, а потому что любит. Я вот сейчас хороший, а каким буду через час – не ручаюсь. Вот у меня сверчок в подпечье живёт, цыркает себе и цыркает, усыпляюще цыркает. А какой он, - мохнатый, на четырёх ногах или синий, а только так я думаю, что он жалуется на своё одиночество. Сколько годов-то сверчки живут? Не думай, к прожитому нет у меня плача. В прежнем нет солнца, и времени нет. Святые уходят, всё зарастает, потому что прежнее всё миновало.
- А что так, Илья Климович, отчего не знаете, каким будете через час? Почему икона у вас чёрная?
- Каким буду через час? А ты знаешь, каким будешь? То мгновение схватить, - не схватишь. Если в горе оно придёт, то, что и останется, так махнуть рукой и жить как придётся. А икона… Зарудел лик. Яичком надо протереть.
Мне почему-то захотелось сказать, что бога нет, что в космос человек летал, но понял, что старик не поверит. Смущал он меня своей дикостью. «Хоть бы спросил, что нового в городе, какое кино смотрел я недавно… этому всё равно, ему лучше доживать со своей верой. Лучше фамилию писать пусть научится. Пусть останется всё, как есть».
- Один живёте, Илья Климович?
- Зачем один, со старухой. В деревне баба – самый необходимый человек. Без бабы, всё равно что без хлеба, не проживёшь. Хорошо живём. Она у меня, пока всё делается на пользу жизни, молчит. Редко, когда хвалит, а как что не по ней – ворчит. Чего с неё взять. Я её «с каменки» взял. Ты, поди, и не слыхал про такое. С каменки берут для жизни, а не для баловства. С каменки баба мужнин карман в пух и прах не растреплет. Раньше, что жениться, что замуж выйти бездольному человеку не так-то просто было. А судьбу свою устроить надо. Вот мы слюбились, а у ней ни обувки, ни одёжи хорошей не было, чтобы на людях показаться, чтобы свадьбу устроить. И постельного своего ничего. Бедно она с матерью жила. И родни нет, чтобы помогли. И со стороны никто в благодетели не шёл, не помогал. Голыдьба. И бога, и царя хоть проси. Молились, нужда в редком доме в деревне в те годы не бывала. Кто как мог с нею бился. Заедала нужда, когтила. Ужас, что пережили… Голод, война с японцами, революция, снова война с немцами, опять революция, опять голод. Как тут нужде не прийти? Сначала она на порог приходит, встанет, да и стоит, потом на приступочек к печке усядется, а там и на божницу на самый верх вскочет. И всё. Богу-то ничего, а мужику беда. Мучаешься, колотишься, делаешь, что можешь. На одной голой картошке да на лебеде, да на редьке пол жизни прожили, да желуди мололи. Редька-труха, редька-ломтиха, редька с квасом. Дурынде рады были, было такое. А молодость своё брала. Как у нас из такого положения вывёртывались? А ведь выкручивались, сходились. «С каменки» брать приходилось. Стыд приходилось брать на свои головушки, без свадьбы. У нас обычай такой был, парню, чтобы увести девицу без приданого, волю свою заявить нужно, для этого, по-первости, женскую рубашку заиметь, да с этой рубашкой, по согласию, конечно, в баню к девке. А бани у нас по-чёрному топили. Была бы девка люба и дорога, любой найдёт, как той рубашкой обзавестись. Девка-то сама рубашку и запасёт.  А там уж, домой или куда сговорились, девку тайно уведёшь. Мы к тётке моей ушли. Конечно, потом без смеянья не обошлось, в глаза тыкали, волю свою заявили, высмеивали меня, мол, голышом Илья взял невесту-то Таньку с каменки. Так вот с тех пор и живём. А ты одно знай: нельзя потачку бабам давать, нельзя, чтобы баба против мужика и губы посмела помочить. Не торопись бабу хвалить, чтобы не стыдно потом было её хаять.
- Чудно как-то… А грамоте почему не выучились, а дети?
- Грамоте… Все вроде знают много, и понимают всё на свете, а жить не умеют. Ты, вон, тоже учился, а спрашиваешь. А для чего учатся все, - да чтоб из колхоза сбежать, неохота на земле робить. Наша деревня вся неграмотной была. Хорошо тому, кого на Первую Мировую в армию забирали, те возвернулись грамотными, а я… бог миловал, не забрили. Куриной слепотой маялся. А потом полный разор пошёл. А дети, детям что? Детям хорошо, мы за них муку приняли, мы их освободили. Дети живут без заботы. Правильно раньше старики говорили, что родится человек на смерть, а умирает на живот. Вся жизнь на замене.
В коротких вопросах и ответах глубоко запрятана внутренняя жизнь.
- Так ты, значит, учитель? – старик будто и не слышал, что я отвечал на почти такой же вопрос.
- Учить вас буду грамоте. С трибуны сказали, что вы единственные негры, кто писать не могут. Вот, послали.
- Э-ка, спохватились. В негры записали! Пошто? Что, грамотному над заботами легче верх взять? Это, значит, тебя послали распутать клубок моей жизни? Постарше никого не нашлось… Ну-ну. Ты, значит, потянешь свою ниточку, а кого другого пошлют – он свою потянет… То-то я считаю, что ныне стариков ни во что не считают. Негры… Теперь как, униженному - низиться, а высокому не высовываться. У кого жизнь пространная и широкая, тому читать и писать надо. А моя жизнь узкая. Ты не думай, я не настолько дремуч. Печатные буквы разбираю. Фамилию пишу. И старуха пишет. А что там в бумагах, - то лучше и не читать. Деньги считать умею. Радио слушаю. В газете не только заголовки разбираю. Я вот всю жизнь, правда ли, нет ли, теперь не сообразить, мечтал книгу такую большую старую найти, в которой все строчки от первой до последней мудрым человеком написаны со слов самого бога. Чтоб не читая, через глаза, доходила истина. И-и, мил человек, царица небесная, начни вспоминать, - одно, другое вспомнится, а за ним потянется пятое, десятое, весь клубок. Бегал, хлопотал, бился, перекусить некогда было, а прикинь – деланного ровно и нет. Не слезами иной раз плакали, кровью. И как не окаменели. На страхах-ахах вся жизнь прожита. На оглядках жили. От беса отмахивались. На каждом шагу открещивались. Всё, бывало, ждёшь: вот кто-то выскочит, рожу скорчит.
Погляд у старика твёрдый, голос грудной, слова неторопкие. Да он сам кого хочешь научит и без умения писать. У такого не спросишь, как он своё счастье и где упустил. Я вот не раз слышал, что счастья нет и быть не может. Один у всех конец: не всё ли равно, счастливым помирать или в горе. Кому на свете жить хорошо, - да тому, кто своим делом занят. Он вот не сделался судьёй самого себя. Никто не возьмётся судить его, он пережил себя, он на своё смотрит как на бывалое. А счастье, что, оно такая штука, издали оно чудесно, а вблизи прячется в труде и всяких заботах. Иной раз так спрячется, что со стороны и незаметно.
- А, чего там, - сказал, немного помолчав, старик, - все под одним солнышком ходим. У всех какие-то недосуги да дела за делами, которые можно отложить. И отложил бы, да не выходит. Везде есть начало и конец, и предел назначен. Поодряхлел я, ослаб. Полежать бы да посидеть, а не лежится. Годы не сами пали на голову, не снег они. Вот курица, её отучили летать, сколько-то веков прошло с тех пор, а она всё машет крыльями, все норовит не в небо, так на забор подняться. Чуть ли не пол жизни я в лаптях проходил. Бедная обувка была, хламная. Обуй сейчас – стыда не оберёшься. Жизнь, как поглядишь, сама жизнь ничего не спрашивает, чего носить, что говорить, а вот меняет эта самая жизнь, спрашивать никого не спрашивает, одно за другим меняет. И всё тут. И хорошее новое, а привыкать, приспосабливаться надо. Никуда от этого нового не деться. Я, бывало, работу на оба плеча наваливал. Я не закисал, руки не опускал, губы не оттягивал. Жизнь, молодой человек, что солнышко: ничего мёртвого у неё нет. Не терпит она немощь, на нет сводит. Оно так, рук не приложишь, вот тебе и нехватка в чем-нибудь. Я везде и даже за везде бывал.
Старик смотрит на меня странным, проницательным взглядом, как бы улыбается, и я ответно улыбаюсь, но только замечаю, что он через свою улыбочку наблюдает за мной дельным глазком. И лицо его попросторнело чуть ли не вполовину подноса, и с чего-то показалось белым, как тесто, и на этом белом пузырём мигающий глаз и оттянутые вбок губы.   
- С хорошим человеком люблю поговорить, давай поговорим. Поговорить хорошо. Везде должен быть порядок. Мне нечего бояться своих лет. Всё живёт надвое: день и ночь, левая рука и правая, верх и низ. А солнце одно! Сорить словами, радость показывать, - лучше удержаться, а накипело чего внутри лишнее, возьми да сплюнь через левое плечо. Потерять всегда легче, чем найти. Говорить разом, это вместе чувствовать. Думать вместе, одними словами страсть переживать. Горе там или что, - выпил, закусил, - всё как будто и кончено. В миру куда лучше1 Ты вот головой работаешь. А я руками. Головой! – протягивает он. – Головой не работа – хитрость. Головой, мало ли что головой выдумать можно. Кто на голову надеялся, их давно нет, а я живу.
Старик смотрит на меня теперь без улыбки, серьёзными, умными глазами. На месте улыбки остались кривые извилистые линии.
- Тебя вот от дела оторвали, ко мне направили. А зачем? Должность, что ли, мне предложат? На что грамота на том свете? Жил и жил… Никто меня не спросит, дело я пытал или от дела лытал? Дела до случая всех примучили… Учить-то меня уже и поздно. Газеты читать… а что в тех газетах, там мелко пишут. Фамилию… я свой крестик, где хочешь отличу. По нужде и буквы нацарапать могу. Давай поговорим… раз получил разрешение говорить со мной. Значит, можешь?
- Могу. Но не всё.
- Ой, ли! А ведь не в словах дело, а поговорить хорошо. Вот ты пришёл. У тебя на душе большое дело, не простой ты человек. А вот можешь мне ответить: где бог?
- Где человек, там и бог. Бог в человеке, - я сразу и не сообразил, как такое мне пришло в голову, откуда. Я о боге не задумывался.
- Ишь ты… Э, нет… Так-то так, но не совсем… Бог в самом себе, но не в каждом. У богатого один бог, у бедного – другой. А у лошади, которая воз везёт, есть бог? Вот, взять денежки… Деньги не рожь: и зимой их заработать можно. Я вот раньше горевал, мне бы малость грамоты, курсы в своё время какие-нибудь пройти, а не сподобился. Провертел харькой, прокупоросил. А жизнь ведь прожил… За жизнь навалух разных повидал, а навалухи тут как бы не при чём. Навалуха, по-нашему, по-деревенски – случайное.
Случайное… Так м случай привёл меня сюда. Смотрю на старика. Слушаю. И не я один. Вижу, кто-то на чёрной иконе на меня смотрит, нас слушает. Бог присутствует. Помню, как когда-то бабушка грозила мне. если я буду грешить, ужасными муками бог меня покарает. Посмотрит бог, бросит камешек, в кого попадёт, тот корчиться будет. В душе у него начнут разматываться с клубка чёрные нитки. А хороший человек белую нитку тянет, белое на клубок наматывает.
Старик, уловив направление моих мыслей, проговорил:
- Ты садись, садись. Садись на лавку к столу. В ногах правды нет. Не в одной работе человек смотрится, а и за столом. Хлеба, соли бывало поешь, щей похлебаешь и понятно с кем куском поделился. Сейчас старуха придёт, вон, слышь, куть-куть, курей зовёт. Чаю посёрбаем-напьёмся. И не пустого. Вот я был охотником. Когда убивал птицу, никакого сострадания не было. Убил, ну и убил. Жить надо, вот и бьёшь. Всё равно как комаров. Бог за каждого убитого комара до Ильина дня прибавляет жменю новых, а после Ильина дня ту же жменю убавляет. Так и с грехами. Бога начинаешь чувствовать, когда примешься думать. А ты не думай. Легче жить не думая. Самовар недавно ставлен. Ничто так не сближает, как молчаливое чаепитие.
Зашла, переваливаясь с боку на бок, туго повязавшись бумазейным платочком в горошек с двумя торчащими на затылке концами, старуха. Из-под платка виднелись восковой желтизны волосы. Лицо её было похоже на полежавшую булку. Сморщила лицо, губы поджались.
- Здрасьте, вам…
- Учить грамоте нас пришёл. Негры мы.
- Ну и что, ну и ладно, раз нужно им. Я вот сейчас своего чаю заварю. Сама травку собирала, сушила.
Когда она говорила, то обнажались изъеденные, бледные десна, лицо разъезжалось.
- Так это о чём я? А-а-а! Старуха у меня модёна. Чече-брече, а не баба. То косицу заплетёт, то фартук новый наденет. Вон, кофту сшила да с широкими рукавами, чтоб было куда что класть. Ране вышептывала детей от родимчика. Передовица по льну была. 
- Не болтай чего не надо. Из ума совсем выжил. Чисто радио. Бу-бу-бу…
- Радио – да! Послушаешь этих радистов, которые вещают… и-и-и… Мы его почти что не выключаем, само умолкает, как наговорится. Думано ли, чаяно, разве можно за что-то ручаться? Послушаешь, а только иной раз и остаётся руками взмахнуть. И глазам своим не веришь, и слов, каких надо, не вспомнить, – старик как-то незаметно провёл у рта рукавом. – Мужик – дурак. За мужиком в оба глядеть надо. Вера, мил человек, приходит от слышания, - сказал, как бы успокаивая, – нагрешишь, помолишься. Все хорошо будет. Ну не владею я грамотой… Очень уж серьёзные маманя да тятя у меня были, староверы. На просьбу отдать в школу, обагрили мне портки на этом самом месте кровью. Отбили охоту к букве. Буква, что, веру буква убивает, дух она убивает. Я вот неграмотный, а библию знаю. Не сам читал, раньше мальчика в деревне нанимали читать, он читал, а я ухо наставлял. Но читал он неправильно. Раньше как, раньше сходились побеседовать, один нападал, другой защищался. Не согласие в бога искали, а щупали веру. Я вот радио слушаю, а что к чему, поразмышляю иной раз, и не понимаю. – Старик сделал паузу, переводя дух. Лицо его из непроницаемого стало чуть обиженным. – Мне бы идею понять… - сказал, на словах «идею понять», голос споткнулся, возвысился, мне показалось, что едва сдержал себя, чтобы, подняв палец, не погрозить кому-то. - Слава богу, хорошо теперь живём. Вон нынче, посмотрел на рожь в поле, а у ней цветы висели на верху колоса, если цветы наверху – год хороший будет. Я ведь, мил человек, всё на свой лад перевожу.
Старуха, на слова про стариковскую идею, до того коловшая сахар щипчиками на мелкие куски, посмотрела на нас как-то втаёк, загадочно, но как-то и в упор. Долго, как её глаза и не уставали от такого. И не моргнула ведь. При вздохе у неё в груди что-то урчало как в чайнике.
Тикают часы на стене. Старуха осуждающе проговорила:
- Вот убойло, так убойло. И молотит, и молотит. Хуже всякого дитя. Ей-богу…
- Я если и молочу, так за правду. Со мной обращение надо тонкое иметь. Медицинское.
Ни один мускул не дрогнул на лице старика.
- Медицинское… На таблетку заработать надо, леший тебя пронеси.
- Пронесёт, пронесёт… Со мной он. Я не святой, был бы им, давно на небе оказался бы. Грех не дозволяет на небо-то. Зло накопилось, оно ведь оттого, что в своё время на земле не поминали родителей. Забывать родителей нельзя. В этом-то и глубина. А это что ты за книги принёс? Не молитвенник ли? – переключился старик на меня. - Мне сон раз привиделся. Райский сад приснился. Яблок – тьма-тьмущая. Да крупные всё. Я к одному на ветке потянулся, а откуда, невдогад мне, старичок, хвать меня за руку. Мол, самовольничаю в чужом саду. Уж не помню, чем отговорился. А старичок тот не просто старичок, он меня от соблазна спас. Морозы меня жгли, жара палила. Страху несчесть было. А вот если наяву с богом-то встретиться?
- Мелешь чего ни попадя. Человек по делу пришёл, а ты как дурачок, собрал всё в кучу. Садись, да и учись. Уж не на сносях ли ты? Как беременного поманило на болтовню. Что та курица перед тем, как яйцо снести. Я вот помню, как первенцем ходила, так меня раз на дёготь поманило. Запах в нос бросился. Спасу нет, как захотелось. Так я с куском хлеба ржанухи к соседу-дедку пошла, он колёса на телеге мазал, так я ему: «Не помажешь ли, мол, дедушка и мне…» А он и покрыл тоненько кусок: «На-ко, поешь». Отошла я немного, отщипнула крошку, понюхала, лизнула. И сыта стала, и довольна. И ты, старый, раствори-ка книгу, может, полегчает. Рот и закроется. А чего, нам в школу самим ходить или возить будут?
- Экзамен у тебя принимать станут: хорошо ли пироги печёшь, - сказал старик, подмигнул мне.
- Ну и что, как испеку, так и съем. Что не так, синяки сама себе перевяжу. Бога не гневлю, ноги держат, и в руках сила. Глазами крепкая: нитку в иголку вдену.
Помолчала.
- Ишь ведь… Дед, ты слушай, тебе говорю, раскрой книгу. Прочитай чего. Тут дело сурьёзное, а ты… Человек пришёл.
Дед засопел. Пододвинул к себе учебник, не поднимая головы, нацепил очки.
- Значит, так…- заклекотал горлом старик, водя прокуренным пальцем по строчке, тщательно выговаривая слога. - Ма-ма мы-ла ра-му. – Удовлетворённый прочитанным, замолк, провёл ладонью по лысине сверху вниз, перелистнул несколько страниц. – Тут ничего интересного не написано. Ни слова о послаблении с товаром, ни о каком снижении цен. Такое не по чину мне читать. А там, в миру, что говорят о снижении цен? По радио совсем непонятно, там всё больше за мир во всём мире, да про коммунизм какой-то… С богом ли, нет, но без денег жить будем… Пошёл в магазин, взял. И платить не надо. А откуль всего понавезут?
- А тебе всё бы про войну, - суровее лицом, обрезает старуха. – От войны ещё не оправились. Балабол. Лиха-то хватили в войну. Ты его не слушай, - повернулась старуха ко мне, - он печатными буквами и каракули свои пишет. И меня научил за пенсию пять букв писать. Грамотные мы. Катька сельсоветская чего-то напутала… Ишь ты, в негров записали. Ты, милок, скажи там, что грамотные мы. А то, неровен час, налогом каким обложат, а нам это надо?
- Шерсть сдавать будешь…
Препираются беззлобно старики.
Не понимаю, в каком я веке? Я ли пришёл учить, меня ли наставляют жизни. Припоминаю школьные уроки. Нет слов, чтобы возразить. В школе особые доказательства как бы и не нужны, там требуется доказать то, что давно доказано кем-то. Повторить. Что кого-то не интересует, то и доказывать не нужно. Ликбез… Разве можно с ходу разобраться, как и во что верит старик, и для чего государству нужно, чтобы он умел писать строчку «рабы немы, мы не рабы»?
- Ты там, мил человек, - наставляла старуха, прощаясь, - скажи, чтобы вычеркнули нас из списков… Не неграмотные мы. Жизнь прожили не хуже других. Чего подписать надо, подпишем.