Глава 9

     В восемь часов следующего утра Джильда и её спутники по путешествию к скалам Экрео поймали первый отлив, с попутным ветром с юго-запада обогнули побережье, легко пронеслись по Бан-де-Виоле и взяли курс на северо-восток. Джильда держала штурвал всю дорогу, как Ранульф ей и обещал. Прилив поднялся более чем наполовину, когда они достигли скал при попутном ветре, что обещало лёгкую высадку на берег.
     Трудно было представить более пустынное место. Налево – если стоять лицом к Джерси – была длинная песчаная отмель. Между скалами и отмелью возвышался высокий одинокий утёс с трагической историей. Он был выбран в качестве убежища для женщин и детей с потерпевшего крушение судна в надежде, что там их не достанет высокий прилив. Но волна неумолимо поднималась, фут за футом, пока навсегда не поглотила их последние крики. Отмель называлась Экривьер, а скала впоследствии стала известна как Пьер-де-Фам*.
     Другие скалы были менее известные, но не менее коварные, по бокам располагались – Нуар Саблоньер и Гранд Галер. Направо от основного острова была группа других, - сплошь рифы и галька – пересечённые коварными каналами, в покое наполненные кристально ясной водой, в бурю – свинцовой кипящей пеной. Эти островки назывались Коломбьер, Гросс Тет, Та-де-Пуа и Мармотьер – каждый со свитой затонувших рифов и иглами гранитного гнейса**, с угрозой залегающего на глубине. Удачлив тот моряк, застигнутый бурей и ищущий укрытия в складках острова, что избежит завихрения потока, нахлынувшего прилива и пронзающих насквозь пальцев подводных ловушек.
     В некотором отдалении одиноко лежал Мэтр-Иль, весь из гнейса и гальки. Праведники ранней Церкви, увидев его с берега Нормандии, отметили его для себя как убежище от неистовства войны и безумств мира. Потому и появился там монастырь во имя Бога и во славу Девы Марии - аббатство Валь-Ришер. Там теперь покоятся с миром кости монахов рядом с останками неудачливых джентльменов морей более поздних столетий – французских пиратов, английских корсаров, контрабандистов с острова Джерси, что нашли последний приют рядом с древней часовней.

     Бодрящий воздух ранней осени окрасил щёки Джильды румянцем, в распахнутых глазах отражалась радость. Волосы покрывал милый чепчик, который она сама связала, но отдельные пряди выскользнули, красиво обрамляя её лицо.
     Лодка шла предустановленным курсом, пока, как образно выразился Жан, они не пришили последний кусочек кружева на её чепчик. Руки Джильды твёрдо лежали на румпеле, с готовностью выполняя указания Жана. Их было пятеро. Кроме Джильды и Ранульфа, Жана и его жены, был молодой английский священник прихода Сент-Мишель, который приехал из Англии занять место ректора на несколько месяцев. Он получил известие о том, что на Экрео есть умирающий. Услышав об отправлении на Экрео, он отыскал Жана Тузеля, и таким-то образом оказался в лодке с печеньем в одной руке и фляжкой французского вина под другой. Не было секретом, что преподобный Лоренцо Доу ценил хорошие вещи этого мира.
     В наружности молодого священнослужителя поражало более всего выражение бесхитростности и вместе с тем какой-то несуразности. Его голова была слишком большой для туловища; у него был большой рот, всегда готовый улыбнуться, лоб благородных очертаний и большие близорукие глаза. Он хорошо знал французский, но почти не говорил на джерсийском диалекте; поэтому из вежливости к нему все остальные в лодке говорили по-английски. Жан гордился своим умением говорить по-английски. На этом языке, который считал своим собственным, он говорил всю дорогу, в основном, о легендарном дядюшке Элиасе, который был у него постоянной присказкой.
- В прошлые времена, - говорил он, когда они приближались к Мэтр-Иль, - мой дядя Лиа знал Экрео лучше, чем кто-либо – со всем моим уважением! Мой дядя Лиа, он был человек! Как-то раз было сражение между англичанами и этими вертопрахами, - он показал в направлении Франции, - вот тут семь французских кораблей, здесь – два английских; джентльмены войны***, так их называют. Ну вот, один английский корабль – он не был джентльмен войны, он был сам по себе, - приватир****, так их называют. Но всё равно! Так, хорошо! Что ж ты думаешь? Большой английский корабль был сильно повреждён, очень сильно. Этот маленький сам-по-себе стоял в сторонке. Так и мой дядя Лиа, где есть неприятность, он стоит себе в сторонке и мотает на ус. Ты называешь это свинством? Ничего подобного! Положим, двое ввязались в драку, но кто-то должен же потом собрать те клочки, что от них остались. И это будет мой дядя Лиа!  У него в лодке полно устриц; вот он посиживает себе и наблюдает драчку со стороны. Угощается себе устрицами и попивает сидр! Да! Мой дядя Лиа, у него правило такое – своя рубашка ближе к телу. Так мы говорим на Джерси – своя рубашка ближе к телу! И ещё – моя хата с краю. Думаю, это из Библии взято или какого-то альманаха – помилуй Бог! Не знаю! … Когда я говорю слишком много, давайте мне выпить.
     Они передали ему флягу. Выпив и утеревшись рукавом, он продолжил:
- Ох, Господи – мамзель, по ветру держи! Вот теперь хорошо. Так они пёрли друг на дружку как два быка на поле – со всем моим уважением! Мой дядя Лиа, он бывал в Англии, он пел «Боже, храни короля», и вот он подумал. Если он пойдёт к французам, они его вздёрнут. О! мой дядя Лиа – он патриот! Он сказал: Англия! Она моя! И вот он прямо направился к английским кораблям. Великий человек, мой дядя Лиа – со всем моим уважением! У него своя рубашка ближе к телу! Ну, он сказал им, что идёт спасать джентльмена войны. Он видит офицера всего в крови. «Ты джентльмен?» - спрашивает он его. «Джентльмен», - отвечает тот. «Ты как?» «Прекрасно, благодарю». Мой дядя Лиа, он говорит: «Я тебя спасу. Спасу во имя нашего великого короля». Офицер заплакал. «Король наградит тебя, парень», - говорит он. Мой дядя Лиа сказал: «Мой офицер, моя награда – она здесь», - и он ударил себя в грудь -   «я заберу тебя на Экрео». «Иди и спасай королевские корабли», - говорит офицер. «Я не возьму награды, - говорит мой дядя, - но в виде чаевых, отдай мне этого приватира, а?» «Будь я проклят! – говорит офицер очень удивлённый. «Ты  сам будешь проклят, если не пойдёшь к Экрео! Ну, прощай!» Офицер позвал его назад: «Больше тебе ничего не надо?» «Нет, и не предлагай! - говорит мой дядя Лиа. – Я человек скромный, мне и приватира хватит». И всё время пушки – бум-бум! бум-бум!– неприятно. Офицер вытер слёзы и сказал: «Ладно! Бери приватир».
- Они пошли прочь. Вы видите то место, где мы должны причалить, мамзель Ландресс – вон тот белый выступ, над ним немного зелёной травы? Сюда мой дядя Лиа привёл корабль короля и приватир. Помоги, Господи! Вот это было путешествие! Он шёл то вправо, то уклонялся влево, крутился и так, и сяк, чтоб не угодить в зубы скал – все уцелели – очень удачно! Они вошли в этот маленький миленький залив Мэтр-Иль. Французы кусали себе локти и плевались огнём. Но англичане только смеялись! «Друг мой, - сказал офицер моему дяде Лиа – ты лучший лоцман! Я благодарю тебя от имени нашего короля! Прощай!» «Прекрасно! – сказал мой дядя Лиа. – Я пойду на свой приватир». «Ты пойдёшь на берег! – говорит тут офицер. – Ты подождёшь на берегу, пока капитан приватира и его люди не придут к тебе. Потом забирай приватир». Мой дядя Лиа, он прост как дитя, он поверил. Он сделал, как сказал офицер. И вот он сидит на ветру на этой скале, дожидается. Мог бы дожидаться и до сего часа! Вот беда-то! Ты говоришь о патриотизме? Мой дядя Лиа, он был патриот! И что получилось? Он спас во имя Бога корабль великого короля, а они сожрали его устриц. Он ничего не получил. Со всем моим уважением! Если корабль короля придёт к Экрео, и офицер скажет мне, - он постучал себя по груди, - «Жан Тузель, проведи корабль его величества через скалы», я вспомню своего дядю Лиа. Так что я скажу, - «Удачи – и прощайте!» Помедленней! Мы на месте. Не спеши, мамзель! Ровнее! Вот так! Прицепляй теперь, мэтр Ранульф!
     Киль лодки заскрежетал по гальке.
     Утренний воздух и радостное состязание со стихией придали Джильде волшебную жизнерадостность. Слушая Жана, она то и дело смеялась, зубы у неё были ровные и белые, и как же шёл ей весёлый беззаботный смех!
     Сперва сумрачной жене Жана веселье Джильды казалось неуместным, ибо по её мнению Жан рассказывал о серьёзных вещах; эта невосприимчивость  к смешному возможно отвечала за то, что время от времени Жан сбегал от домашнего очага. Если б Жан сказал ей, что встретил барвинок, отплясывающий хорнпайн***** на пару с устрицей, она бы только мрачно пробормотала: «Подумать только!» Самое большое, что она могла сказать: «Я тебе верю, кузен». Когда-то её голос упал в тот большой колодец, который она называла своим телом, и он теперь выходил наверх лишь изредка, как эхо. Она была редкостно толста. Однажды она заплакала, потому что оказалось, что она не может высунуться из окна, чтобы развесить бельё на веревке, протянутой под окном, из-за своей толщины. Когда она садилась в вашем присутствии, вы невольно начинали размышлять о том, сможет ли она подняться без посторонней помощи. При этом она постоянно отправлялась в плавание вместе с Жаном. Вначале соседи даже подозревали Жана в дурных намерениях, ибо плавать с жёнами не было обычным делом у моряков побережья. Потом все решили, что дело очень простое: Жан берёт её в качестве балласта. Потому и прозвали её «женщина-балласт».
     Всякие разговоры были пустым занятием, по её мнению. Никто не знал, думала ли она вообще о чём-либо. Она была более флегматична, чем индеец: но хвосты овец на Таун-Хилл не лучше показывали направление ветра, чем изменения цвета лица Эмабль прибытия и убытия Жана. Ибо мэтресс****** Эмабль имела один секрет: непреходящую страсть к Жану Тузелю. Если он похлопывал её по спине в день особо удачной рыбалки, сердце её так подпрыгивала, что она принуждена была сесть. Когда утром он, проходя мимо её ложа, тянул её за большой палец ноги, чтоб разбудить, она краснела и, полная блаженства, отворачивалась к стене. Она питала к нему такое доверие, что если бы Жан велел ей умереть на месте, она бы только сказала «подумать только!» или «je te crais» и умерла бы.    Даже если в туманных сумерках её сознания мерцала мысль о том, что для Жана она была балластом на море и якорем на суше, она всё равно была довольна. Вот уже двадцать лет массивный прямой Жан загораживал для неё весь мир. Один раз, когда она обожгла руку, готовя ужин для него, он сделал попытку обхватить её талию и поцеловал её. Поцелуй этот скорее коснулся её уха, чем губ, но для неё он стал лучшим подтверждением её супружеского счастья и преданности Жана. В отличие от Жана и большинства джерсийцев, она была католичкой, и с того дня она прибавила ещё одну бусину на свои чётки для ещё одной молитвы.
     Вот почему она была склонна порицать смех Джильды. Но когда она увидела, что смеётся и мэтр Ранульф, и викарий, и сам Жан, она успокоилась и сидела с видом флегматичного удовлетворения, пока они не причалили.
      Они уже почти подошли к покинутой часовне, где мэтресс Эмабль должна была приготовить им закуску, когда Ранульф окликнул их и указал на судно, двигавшееся в их направлении.
- Оно не местное, - заметил Жан.
- Как торговое тоже не выглядит, - сказал Ранульф, изучая корабль в телескоп. – Да это военный корабль!
     Жан засомневался, но мэтр Ранульф  сказал:
- Помилуй! Мне ли не знать, Жан! Моё ремесло – кораблестроение, я знаю о кораблях всё, не говоря уж об оружии. Я не впустую провёл два года в артиллерии. Взгляни на низкий бушприт и высокую корму. Они идут по своим делам, – и медленно добавил: - Это должно быть «Нарцисс».
     Это, действительно, было судно Филипа д’Авранша.
     Лицо Джильды просветлело, сердце учащённо забилось. Ранульф повернул от них в сторону.
- Куда ты, Ро? – спросила Джильда, делая шаг за ним.
- На другую сторону – к своим людям, к обломкам судна, - он указал вдаль.
     Джильда ещё раз взглянула на боевой корабль и обратилась к Жану.
- Предположим, - начала она, хитро поглядывая на него, - что корабль захочет войти, ты, конечно, вспомнишь своего дядю Лиа и скажешь «удачи – и прощайте!».
     Жан уклончиво ответил «э! посмотрим!».
     Ранульф присоединился к работе своих людей, преподобный Лоренцо Доу пошёл по делам Господа  под парусиновый навес рядом со строительным материалом плотников.
     Когда викарий вошёл в хижину, больной дремал. Он беспокойно поворачивал голову из стороны в сторону и что-то бормотал. Викарий, сидя на земле подле него, достал из кармана книгу и начал что-то писать странным неразборчивым почерком. Эта книга была его дневником. В юности он заикался и, чтобы не говорить, писал; привычка осталась, хотя заикался он теперь меньше. Важные события дня или недели, погода, ветер, приливы – он записывал всё, вместе со своими повседневными мыслями. Страницы не были велики, и журналистским достоинством мистера Доу была краткость. Помимо этого прилежного заполнения дневника, других увлечений у него не было. Он безропотно оставил два прихода, потому что все горькие жалобы, все записи о крестинах, венчаниях и похоронах могли быть найдены только в клеточках ежедневника, втиснутые между фантастическими размышлениями и различными замечаниями.   Записи были достаточно точны, но довольно бессистемны, так как зависели от распорядка жизни священника-путешественника.
     Джильда, повинуясь своей натуре, сразу же взобралась на самое высокое место скалистого островка и сидела там, наслаждаясь простором и видом. Она могла различить – настолько прекрасен был день – дальнюю линию, отмечающую Менкье******** на юге, тёмно зелёные склоны Джерси, и белые пенные волны, сменяющие одна другую, словно солдаты в бою, кипящие вкруг Дируй********* и далёкого Патерностерс**********. Что-то в этих далёких чуждых всему скалах очаровывало её. Когда она смотрела на них, озноб охватывал её, она чувствовала какое-то неясное предостережение, что-то, наполовину земное, наполовину небесное, словно перетекало от неодушевлённого к одушевлённому – от вечных холодных камней,  таинственной атмосферы, что окружала их, к хрупкой мимолётной жизни. Как это понять? Что-то без слов разговаривало с ней.
     Джильда смотрела на Патерностерс с чувством, близким к страху, хотя страха в привычном понимании этого слова она не испытывала с того дня, когда сражение кипело на Вир-Марши и Филип д’Авранш спас её от турецкого ятагана. Ей вдруг вспомнилась эта сцена; она словно воочию увидела тёмное лицо мусульманина с оскаленными зубами, синий и белый шёлк его тюрбана, его чёрно белую одежду, длинный красный плащ, сверкание поднятой стали. Затем, по контрасту, - вдруг тепло и яркость, и смелое лицо юноши в чём-то голубом с золотом, который отбил стремительно падающую сталь и схватил её на руки; и как она угнездилась там, как ей стало спокойно и безопасно – в руках Филипа д’Авранш. Она вспомнила, как он поцеловал её в тот день, а она, маленькая девочка, поцеловала его, и он оставил её матери в часовой лавочке на Вир-Марши… . А вчера она увидела его снова.
     Она смотрела со скал на приближающийся фрегат. Это был «Нарцисс»? Это он шёл к острову? Она думала о Филипе: как он был галантен с ней, какой властный у него вид. Как лёгко он подавил мятеж! Силу и мужество Ранульфа она воспринимала как должное, и то, что он был великодушен и добр к ней, было в порядке вещей.  Но д’Авранша окружало сияние расстояния и тайны. Словно комета пронеслись эти одиннадцать лет их разлуки от Вир-Марши до Плас-дю-Вир-Призн.
     Она смотрела, как медленно приближается корабль. «Джек»********** реял на бизань-мачте. Они сейчас брали верхние паруса. Они были так близко, что Джильда видела якорь в клюзе, готовый к отдаче, и фонари на корме. Она могла бы сосчитать орудия, их длинные чёрные стволы, напоминающие носорога. Она могла различить изображение льва, рычащего на спритсейле. Вскоре корабль поймал ветер и лёг в дрейф. Они посигналили лоцману, и Джильда вскочила и помчалась к часовне, зовя Жана Трузеля.
     Несмотря на недавние россказни Жана, иметь дело с «джентльменами войны» было лучшим занятием его жизни. Он моментом отвязал свою лодку и был таков. Джильда не смогла преодолеть искушения и крикнула ему вслед:
- Спаси Бог нашего великого короля! Удачи – и прощай! 
 
Примечания переводчика:

* Пьер-де-Фам [франц. Pierre des Femmes] – Камень Женщин
** гнейс – метаморфическая горная порода
*** джентльмены войны – по-английски gentlemen-of-war или men-of-war – крупные военные парусные корабли
**** приватир – вооружённое судно, снаряжённое частным лицом для захвата торговых судов неприятеля с разрешения верховной власти воюющего государства
***** хорнпайн [англ. horn - рог, pipe -  труба] – старинный народный танец; зародился в Англии; исполнялся под синкопированную мелодию под звуки инструмента, напоминающего волынку; особенно популярен был матросский хорнпайн
****** мэтресс [франц. ma;tresse] – госпожа, хозяйка; женский вариант обращения к мужчине мэтр.
******* je te crais [франц.] – я тебе верю
******** Менкье [франц. Minquiers] – группа островов и скал в Нормандских островах в 9-15 км к югу от Джерси
********* Дируй [франц.  Dirouilles] – островки в проливе Ла-Манш
**********Патерностерс [франц. Paternosters ] – необитаемый риф у северного побережья Джерси
*********** «Джек» - «Юнион Джек», Union Jack, флаг Великобритании