С. И. Липкин Интервью Общей газете

               
      Беседа с Семеном Израилевичем Липкиным, поэтом и переводчиком, состоялась в те дни, когда отмечалось его девяностолетие. Годы жизни поэта совпали с самыми значительными событиями двадцатого века в истории нашей страны - революция, Великая отечественная война, “оттепель”, крушение коммунизма. И все эти вехи народной судьбы отчетливо запечатлены в стихах, прозе, воспоминаниях Семена Липкина,  свойство поэтики которого, по словам Станислава Рассадина, - “все выговаривать до конца, до точки”.

С первых дней войны начав служить на Балтике, в Кронштадте, перенес первые месяцы блокады в Ленинграде, затем воевал на Дону.  Награждён орденом Отечественной войны второй степени, военными медалями, в том числе „За оборону Сталинграда“.

Трагическое в произведениях Липкина - это “не надрыв, не истошность; это постоянство болевой памяти, для Липкина непременно входящей в понятие историзма, который понимается как необходимость помнить и напоминать”.

Первая публикация в “Новом мире” произошла в 1930 году, в 1956 при Твардовском этот журнал снова напечатал стихи Липкина, в советское время вышли поэтические сборники “Очевидец” и “Вечный день”, но большую часть своей жизни поэт вынужден был писать “в стол”, и лишь в 1991 году было опубликовано первое на родине  «неурезанное» собрание его стихов (“Письмена”). Размышления о Боге и судьбе нации, неизменно занимавшие писателя, его бескомпромиссность в суждениях о современных воплощениях добра и зла стали причиной многолетнего отлучения поэзии Липкина от печати, от отечественного читателя.

Долгие годы Липкин был известен на родине только как переводчик восточной поэзии и эпосов народов СССР. Это была спасительная возможность заниматься литературной деятельностью без обязанности обслуживать государственную идеологию.

Произведения Семена Липкина вышли в свет в разных странах, но они оставались недоступными для советских людей. В 1981 году в США была издана книга стихов и поэм “Воля”, составителем которой явился Иосиф Бродский, писавший о поэме Липкина “Техник-интендант” в газете “Русская мысль”: “Совершенно ошеломляет, когда...рассказывается об отступлении огромной группы войск, это что-то совершенно уникальное, это действительно эпос”. В 1986 году в Лондоне вышел сборник “Картины и голоса” с предисловием Владимира Максимова, составленный из стихов попавшего на Запад “самиздата”.

Семену Израилевичу принадлежит первостепенная роль в спасении арестованного романа В. Гроссмана “Жизнь и судьба”, единственный экземпляр рукописи которого, вверенный ему автором, был Липкиным сохранен и переправлен за границу.

Несгибаемость поэта перед системой нравственного насилия сказалась и в истории бесцензурного альманаха “Метрополь” (1979), куда Липкин передал для опубликования несколько своих стихотворений: в знак протеста против нападок литературных “властей” на молодых прозаиков “Метрополя”  Липкин вместе со своей женой, поэтом Инной Лиснянской, вышел из Союза писателей.  Супруги были практически лишены средств к существованию, так как последовавший за этим запрет на публикации распространялся и на переводы.

Первые же годы периода “перестройки” дали возможность читателю познакомиться с оригинальным творчеством Семена Липкина,  которое представлено не только поэзией (журналы “Новый мир”, “Знамя”, “Дружба народов”, книги стихов “Перед заходом солнца”, “Лунный свет”, “Посох”, “Письмена”), но и прозаическими произведениями (“Декада”, “Записки жильца”), и мемуарами, посвященными  Ахматовой, Багрицкому, Гроссману, Мандельштаму, Цветаевой (книги “Вторая дорога”, “Жизнь и судьба Василия Гроссмана», «Квадрига»).

В последние годы творчество С. И. Липкина было отмечено премией имени А. Д. Сахарова «За гражданское мужество», присуждённой писательским движением «Апрель», а также Пушкинской премией Фонда А. Тепфера (Германия).

«Общая газета», объединяющая многотысячную аудиторию почитателей творчества Семёна Липкина, поздравила поэта с замечательным юбилеем и попросила ответить на несколько вопросов — как о его биографии, так и о проблемах современной жизни и литературы.
               
                Ольга Постникова


                Путь к воле
               
                — Семён Израилевич, расскажите, пожалуйста, о вашей семье и о первых литературных опытах.

— Я родился 19 сентября 1911 года в Одессе. Мой отец был портным. Он вовлекся в рабочее движение на рубеже двух столетий, сиживал в царских тюрьмах, где пристрастился к чтению. Теперь кажется невероятным, что политический заключенный имел возможность читать в тюрьме русских и иностранных писателей, римскую историю Моммзена, популярные книги Рубакина, Мечникова. А еще с воли как-то добирались до арестантов и сочинение Каутского "Экономическое учение Карла Маркса" и более опасные. У отца была могучая память самоучки, - он знал наизусть рассказы Успенского, Короленко, Горького, Куприна и даже роман Достоевского "Идиот".
После революции 1905 года отец, посаженный в тюрьму, а потом отправленный в ссылку в Сибирь, бежал по фальшивому паспорту заграницу, стал эмигрантом, жил, работая в мастерской, в Париже, научился свободно (конечно, с ошибками) говорить по-французски, чему кое-как, уже в Одессе, научил и меня. В 1910 году он вернулся в Россию, женился на моей матери. В советское время, в 1925 году, когда покончили с выходцами из буржуазных партий, стали по всей стране сажать бывших эсеров, меньшевиков, бундовцев, анархистов, арестовали и отца как меньшевика. Он просидел всего лишь полгода, его выпустили, взяв с него подписку, что он впредь не будет заниматься политикой.

В 1919 году, при добровольцах, мне удалось поступить в 5-ую гимназию, в старший приготовительный класс. (Я хорошо учился в средней школе и плохо в институте). Много читал стихов - Пушкина, Лермонтова, Крылова, Тютчева, Никитина, Надсона, и сам сочинял стихи с семи лет. Однажды мне удалось прочесть свои вирши знаменитому в прошлом писателю Семену Соломоновичу Юшкевичу, брату знакомого моему отцу по меньшевистскому прошлому философа Павла Соломоновича Юшкевича. Что касается Семена Юшкевича, то его произведения чем-то предваряли " Одесские рассказы" Бабеля. В эмиграции он дружил с Буниным. Лев Никулин сложил такую будущую эпитафию-эпиграмму на Валентина Катаева:

            Здесь лежит на Новодевичьем
            Помесь Бунина с Юшкевичем.

Отец велел мне прочесть свои стихи знатному гостю, настоящему писателю. Добрый Семен Соломонович выслушал меня внимательно, как взрослого, и сказал, примерно, примерно, следующее: "Ты чувствуешь размер, это уже кое-что, но у тебя есть неправильные наши одесские ударения. Поменьше рассуждай, описывай то.что видишь - вот шелковица растет перед вашим окном, девочка катается по двору на роликовых коньках».
Возможно, это были очень правильные советы. 
 
                — Кто стал вашим учителем в поэзии?

— Было мне 14 лет, когда я начал посещать литературный кружок в художественной профшколе. В Одессе тогда существовал такой порядок: средние школы были семиклассные, желающим продолжить учение предоставлялась возможность, если они не были детьми "лишенцев", т.е. нэпманов, поступать в двухгодичные профшколы. Художественная профшкола занимала часть помещения нашей (бывшей) пятой гимназии. Общие предметы преподавали юным художникам прежние гимназические учителя. Вот почему, не блистая способностями к рисованию, я, окончив семилетку, поступил в Художественную профшколу. Начал посещать литературный кружок. Ободренный похвалами студента - руководителя кружка, - я дерзко решил попробовать напечататься в газете.

Редакции газет "Одесские известия", "Вечерняя газета", "Молодая гвардия" помещались на Пушкинской улице. Мне указали нужную комнату. Я увидел необыкновенное лицо. Артист? Художник? Серо-голубые глаза, вдохновенные и в тоже время насмешливые, птичий нос, спутанные седеющие волосы. Первые его слова ко мне: "Конечно, молодой человек, вы принесли стихи."

Выслушав меня, он сказал: -  В вашей тетрадке что-то шелестит, есть слух. Самое дерьмовое стихотворение "Весна", нечетные строки длинные, четные короткие. Спасибо и за это. Совершенно пустое стихотворение. Его мы и напечатаем. И запомните: в газете печатаются только плохие стихи. Вы сказали мне, что читали русских поэтов от Державина до Аполлона Коринфского. А Тютчева не назвали. Не знаете?

—Еще как знаю, забыл назвать.

—Можете прочесть что-нибудь наизусть?

Я прочел " Не то, что мните вы, природа..."

—Читаете стихи как пономарь. А Фофанова вы любите?

—Люблю.

— Я так и знал. Я живу на Молдаванке, за Дальницкой, у Джутовой фабрики. Приходите ко мне в воскресенье, часов в шесть. Моя фамилия Багрицкий.

Так я познакомился с большим талантом. Когда в 1929 году я приехал в Москву, то с помощью Багрицкого устроился в комнате в Кунцеве, рядом с ним. Посещал его почти каждый день. Он был недоволен тем, что мои стихи далеки от советской жизни. Я был в восторге от его "Думы про Опанаса". В его жалкой, нищей кунцевской избе я познакомился с Нарбутом, Кузминым, Бабелем.

Случилось так, что вскоре после моего приезда в Москву я познакомился (мне повезло) с Мандельштамом, великим нашим поэтом. Он тогда жил в районе Малой Бронной.  Мои рукописные стихи он разложил на три неравные стопки. О первой, самой большой, он ничего не сказал, значит, говорить не стоило. Перебирая гораздо меньшую вторую, указывал на недостатки, банальности, но не сердился. Третья стопка состояла из трех стихотворений. Об одном, со сложным строфическим построением, сказал: "Здесь хороши эти ое, ое, (рифменные окончания). О стихотворении "Петр и Алексей" сказал: " Концепция не стала стихом". Третье стихотворение ему понравилось, конечно, не по-настоящему, а как ученически-способное. Он при мне позвонил М.А. Зенкевичу, старому товарищу по акмеистской группе, заведующему стихами в "Новом мире", и стихотворение было напечатано в мартовском номере журнала в 1930 году.

Более подробно о Мандельштаме я рассказал в очерке "Угль, пылающий огнем".
Казалось, мои дела пошли хорошо. Мои стихи напечатали в "Новом мире", в уважаемом альманахе "Земля и фабрика", где печатались Замятин, Пастернак, Багрицкий. Но настал год "великого перелома", первый сталинский жестокий год. Мои стихи сделались ненужными, чуть ли не враждебными. Я стал переводчиком.

Первая моя большая работа в этой области была поэма Сулеймана Стальского "Дагестан". Я прожил два месяца у ашуга в ауле Ашага-Сталь, где работал над переводом поэмы, с трудом беседуя с Сулейманом по-русски, но внимательно вслушиваясь в его лезгинское стихосложение. Каждое четверостишие кончалось словом "Дагестан", но перед эти словом на всем протяжении поэмы( 1000 строк) стояла одна - богатая - рифма. До меня поэма была переведена без повторной редифной рифмы. Горькому, который на съезде писателей открыл Стальского, перевод не понравился, по совету Горького перевод предложили мне. Я немного своевольничал, разбил поэму на главки, каждую главу снабдил новой единой рифмой перед редифом "Дагестан". Работа понравилась, её много издавали, я стал удачливым переводчиком.

Переводческой работе я посвятил несколько десятилетий, учился персидскому(таджикскому) языку, перевел поэмы Фирдоуси из книги "Шах-Наме”, поэмы Джами, Навои, "Вис и Рамин" Фахриддина Гургани, лирику Омара Хайяма, Хафиза, сказания индийского эпоса "Махабхарата, изустные поэмы калмыков "Джангар", киргизов - "Манас", кабардинские, балкарские и  абхазские "Нарты", татарский "Идегей".

              —Но и тут, как известно, вы не избегли неприятностей:  вам вменялись в вину пропаганда “байско-феодальных эпосов” во времена гонений на “космополитов” и сионизм. Это когда в 1968 году было опубликовано стихотворение “Союз”, где речь шла о маленьком китайском племени под названием “И” (решили, что имеется в виду государство Израиль).

—Перевод калмыцкой "Джангариады" сыграл особую роль в моей жизни, в войну я был офицером 110 калмыцкой кавалерийской дивизии, попал в окружение, что при моем пятом пункте не очень весело, потом, когда я служил писателем в Волжской военной флотилии, я увидел (после Сталинградской битвы)тюремные поезда, увозившие калмыков с их родины.

— Я очень люблю вашу «Военную песню», горчайшую песню о победе с  рефреном «Плакать нельзя»:

            Враг отступает. Мы победили.
            Думать не надо. Плакать нельзя.

Расскажите, пожалуйста, о каком-нибудь особенно запомнившемся эпизоде войны.


— На Дону мы попали в окружение. Отступали по казачьим станицам. Шли группой восемь-десять человек, число все время менялось, одни присоединялись, другие отделялись. Я был во главе группы. Было страшно, мне особенно, я один из группы был еврей. Я сделал себе удостоверение с армянской фамилией Шахдинарьянц. Это был мой школьный учитель химии, с такой фамилией.

Вошли в станицу, зашли в хату. Решили вымыться, очень были грязные, спали в поле, где придется.  Мы были вооружены. Вооруженных людей слушаются. Приказали греть воду. Хозяин хаты говорит мне: “Сдается мэни, шо вы з жидив”.  “Нет, я армянин”.  “Вот прийдэ жинка, вона скажэ”. Пришла хозяйка. И пока она смотрела на меня, двумя руками приподнимая свои груди, у меня внутри все дрожало. И она сказала: — “Вирменин!”


                — Вы воевали на Кавказе, перевели кавказские народные эпосы. Исходя из вашего знания о культуре народов этого региона, что вы можете сказать о сегодняшней войне в Чечне?

— Одной из моих кавказских работ были переводы поэтов Чечено-Ингушетии. Когда я в 1938 году приехал в город Грозный, все писатели, не избалованные московским вниманием, встречали меня на вокзале. На другой день ко мне в гостиницу "Грознефть" пришел молоденький ингушский поэт Джемалдин Яндиев и сказал, что ночью почти все встречавшие меня писатели арестованы.  Я принял решение - перевести чудесный чечено-ингушский фольклор и стихи нескольких, главным образом, молодых, оставшихся на воле поэтов. Книга вышла в Чечено-Ингушетии и в Москве, была хорошо встречена критикой часть переводов была опубликована в "Новом мире".

Во время работы над этими переводами у меня была тесная связь с чечено-ингушским Институтом истории, языка и литературы. Меня обрадовал хороший русский язык и серьезные знания этих республиканских ученых. То, что у нас происходит с Чечней, есть результат незнания души, характера, миропонимания небольшого, смелого мусульманского народа, связанного одновременно и с исламом, и с русской культурой. Я плохой политик, но уверен, что, если бы с самого начала Россия поняла дух чеченского народа, не было бы нынешней бесконечной, жестокой ненужной войны.
 
                — Помню самое первое ваше публичное выступление в ранне-
перестроечное время, в «Доме медика», когда вы читали свои собственные стихи. Пришло пол-Москвы, а вы со сцены сказали неожиданно: «Я думал, никто не придёт».
Должен ли писатель быть честолюбивым для того, чтобы добиться успеха? Как вы оцениваете наше время: благодатно ли оно для поэзии?  …благодатно ли оно для литературы? Что в современной прозе кажется вам наиболее значительным?

— С переводческой работой я расстался на много лет из-за того, что в 1980 году вышел вместе с Инной Лиснянской и Василием Аксеновым из Союза писателей, в котором состоял с самого его начала. Причиной было наше участие в альманахе "Метрополь", мы протестовали против исключения из Союза двух тогда молодых писателей - Евгения Попова и Виктора Ерофеева. Аксенов уехал в Америку. Мы же и не думали уезжать, хотя этого настойчиво ждали от нас, вызывали на допросы, грозили тюрьмой и ссылкой, в наше отсутствие безобразничали в квартире, и длилось это шесть тяжелых лет. Не говоря уже о том, что был наложен запрет на профессию, если прежде мало печатали мои оригинальные стихи, то тут и переводы прекратили публиковать.  Но именно в эти тяжелые годы мною писались с большим подъемом стихи, поэмы, повести, воспоминания, кажется, написано было больше, чем в предыдущие годы, когда переводческая работа отнимала и время, и силы.      

Теперь не всем писателям живется легко, гонорары небольшие, иногда смехотворные, иногда приходится автору издавать книгу за свой счет, но есть волнующая, несказанная, прекрасная радость: пиши что хочешь и как хочешь. Не случайно первая моя книга стихов (в Америке), составленная Иосифом Бродским названа так: "Воля". Пусть нам, пишущим не сладко, у нас есть главное: воля. Писатель часто не лишен честолюбия, но это грех не страшный, детский, порой смешной. Воля - вот что важнее всего для писателя. Давно сказано: " То, что ново - хорошо, то, что хорошо - то ново".

Всегда проза была популярней стихотворчества. У нас есть, чем гордиться. Журнал "Новый мир"(избираю его как пример) дарит нам великую, вечную прозу Солженицына, продолжает нас радовать (не только в " Новом мире") проза Аксенова, Астафьева, Битова, Войновича, Искандера, Маканина, новые для меня имена - Азольский, Бутов, Варламов, Поволоцкая, Пьецух, Улицкая, Толстая. В то же время хочется напомнить, что в неслыханно-тяжелое советское время мы могли прочесть Булгакова, Замятина, Зощенко, Платонова, сквозь все препоны до нас доходили романы Набокова, "Доктор Живаго" Пастернака, "Жизнь и судьба" Гроссмана.

Мне кажется, что как никогда много я тут наговорил о себе. Может быть, потому, что в сентябре, т.е. на днях, мне должно исполниться 90 лет. Я не ожидал дожить до такой даты. Тонул в осеннем Ладожском озере, попал на Дону в окружение, участвовал в неслыханно кровавой Сталинградской битве.

               — В течение многих лет ваша судьба связана с поэтессой Инной Львовной Лиснянской. В прошлом году вышла книга «Вместе», где ваши и её стихи помещены под одной обложкой. А что ещё вышло у вас за последнее время?


— Инна Лиснянская - замечательный поэт, чей талант я считаю выше своего.
В середине восьмидесятых годов я прочел древнюю книгу о Гильгамеше, написал её известный ученый И.М. Дьяконов. Книга строго научная, разделенная на таблицы.   Перевод книги — с аккадского, одного из семитских языков. Меня поразило не только сходство описания потопа с библейским, но и то, что потоп задумал бог Эллиль, чье имя так похоже на иудейское Элохим и арабское Аллах. "Гильгамеш" так очаровал меня, что я решил, без надежды на публикацию, изложить аккадский эпос русскими стихами. Работал страстно, с наслаждением, переложил около четырех песен из двенадцати, когда Инна отвезла меня в больницу к В.Б. Александрову. Мне предстояла тяжелая и, по мнению Александрова, мало надежная онкологическая операция. Меня спасли не только врачи, (я имею в виду замечательного хирурга Александрова,  и нашего чудесного, попечительного друга, кардиолога А.В. Недоступа), но и Инна, не отходившая от меня ни днем, ни ночью в течение 9 месяцев. После двух операций я провел некоторое время дома перед тем, как лечь на третью и последнюю операцию.

Наступил 1987 год. 20 марта Инна перевезла меня из больницы домой. Раздался телефонный звонок: " Почему о вас вчера снова говорили по "Голосу Америки"? Инна ответила: " Опомнитесь и закройте дело. Если еще раз позвоните, я дам телеграмму Горбачеву с таким текстом: " Многоуважаемый Михаил Сергеевич, почему о вас можно говорить целые сутки, а о нас нельзя и минутки?" С того дня звонки прекратились, а дело, видимо, закрылось.

В 1998 году меня, старика, вновь охватило очарование аккадского эпоса, и я закончил перевод всех двенадцати песен (так, песнями, я назвал таблицы "Гильгамеша"), предложив свою строфику и стихотворный размер, близкий, как мне кажется, по духу своему подлиннику. И вот книга вышла в Петербургском издательстве "Пушкинский дом" с весьма лестным для меня послесловием выдающегося ученого Вячеслава Всеволодовича Иванова. Книга, говорят, хорошо расходится. Напишу ли я еще что-нибудь?  Хотелось бы. Я буду рад, если наша беседа будет опубликована в "Общей газете", которую еженедельно читаю, умную и отважную.


Беседу вела Ольга Постникова. Опубликовано (в сокращ.): “Общая газета”, 2001,
 № 38, 20 сентября