Ангел с гармошкой

Вроде бы читаешь книгу Михаила Гундарина глазами, но постепенно понимаешь, что она звучит, как дальний поезд ночью, как радио сквозь помехи, как разговор с самим собой в полутёмной кухне. Этот сборник — кардиограмма затянувшегося года, зажатого между весенним предчувствием и ноябрьским оцепенением. Если попытаться описать его дух, то это «поэзия пограничного состояния».

Именно самой душой чувствуешь это состояние, а не просто поэзию. Оно пронизывает человека, живущего в тревожное время, когда мир будто трещит по швам, но всё ещё держится на памяти, на любви, на слове. Мир сквозь строки Гундарина видится географией тоски. Москва в нём не парадная, а «со двора»: с её Савёловскими вокзалами, 16-ми Парковыми и рюмочными на Сретенке. Город здесь не просто декорация, а живое, пульсирующее пространство, где грань между больничным коридором и небесной лазурью тонка, как застывший лёд на луже.

Меня особенно поразило, как автор умеет говорить о тяжёлом без пафоса. В его стихах много боли, предчувствия войны, усталости, ощущения сломанного времени, но при этом нет желания давить читателя мраком. Наоборот, сквозь весь этот холод постоянно пробивается странный, упрямый свет. 

Некоторые строки буквально заставляют затаиться. Хочется перечитать их снова, не потому что сложно понять, а потому что они неожиданно точно попадают в какое-то внутреннее чувство, которое сам не мог сформулировать.

У Гундарина удивительная образность. Автор, словно алхимик повседневности, ищет свой философский камень или создаёт эликсир бессмертия. Тексты полны метафор, которые не выглядят искусственными или «сделанными». Они возникают естественно, будто человек действительно видит мир именно так. Солнце — как упавший камень, снег — как музыка, душа — как подросток на самокате, память — как грязная аллея в конце марта. Автор виртуозно сталкивает «высокое» и «низкое». Рядом с библейским тетраграмматоном и ангелами соседствуют поддельные кроссовки, «хреновое время» в стаканах и запахи провинциального вокзала. Это поэзия о том, как в мусоре будней вдруг вспыхивает «огненная звезда» или находится «иголка жизни».

Очень понравилось, что в книге нет позы «поэта над миром». Напротив, автор находится внутри общей человеческой уязвимости. Он сомневается, боится, вспоминает, иронизирует над собой, пытается удержать ускользающую реальность хотя бы словом. Сборник пронизан ощущением хрупкости. Герои здесь — то «новые Робинзоны» на обломках мира, то «Башмачкины», затерянные в управляющих компаниях. Снег здесь не просто осадки, а бубен, в который бьет полночь. Смерть — не финал, а переход на «язык, которого мы не знаем». Благодаря этому текстам веришь.

Прочитав сборник несколько раз, мне внезапно пришёл объединённый образ, своего рода, «ангела с гармошкой», в сочетании которого рождается тот самый «русский сюрреализм», который пронизывает страницы книги. В небесном и земном ангел приносит метафизическую вертикаль, а гармошка — земную, кабацкую, надрывную тоску. Это музыка, которая звучит одинаково искренне и в чистом поле, и у ворот рая. В свете сквозь хмель образ превращается в «нетрезвого святого», который сидит на обочине жизни (или на улице Фонвизина), видит несовершенство мира, но продолжает извлекать из него мелодию. Вспоминая строку из «Привидения с гармошкой» («Молчания нам не простят»), ангел с гармошкой — это тот, кто не дает тишине и пустоте поглотить человека, превращая даже боль и «черный снежный капкан» в слышимый, живой звук. Это победа над немотой.

Такой «ангел» не парит высоко в небесах, он идет рядом по грязному бордюру, подставляет плечо в «Мартовской балладе» и вместе с героем глотает маковки церквей на Сретенке.

В целом, книга Михаила Гундарина «Апрель-ноябрь» очень честная, горькая и одновременно нежная. Она похожа на глоток коньяка на холодном ветру, что сначала обжигает гортань «железной» правдой войны и одиночества, а потом согревает изнутри пониманием того, что мир, несмотря на все трещины, всё-таки бессмертен.