Никто не забыт и ничто не забыто...

Отрывок из книги второй "Неизвестный" из цикла "Тонкая грань"

Никто не забыт и ничто не забыто,
На все поколенья и все времена.
Сединами живших и кровью убитых,
Оплачена страшная эта война. Ольга Бергольц

На подступах к Берлину, 1945 год

Он снова открыл глаза, будучи тем, кем был на самом деле – гвардейцем отдельного разведвзвода 4-го гвардейского стрелкового полка. Он вместе с однополчанами бок о бок четыре года бил фашистскую сволочь, и в апреле 1945 года с тяжелыми боями они вышли к реке Одер. Его разведвзводу было дано особо важное задание, от которого зависел успех дальнейшего продвижения советских войск в данном направлении.

Согласно разработанному плану, они бесшумно переправились на противоположный берег, сняли боевое охранение противника. Ввиду усиления стрелковым полком, саперами, связистами, боевой техникой: станковыми пулеметами, противотанковыми орудиями, взвод стал разведотрядом. Гвардейцы отряда первыми форсировали Одер и должны были удерживать одерский плацдарм под непрерывным огнем с обеих сторон до прихода основных сил.

Не забыть промозглый, пробирающий до костей холод, бурное течение и несущиеся прямо на их плот льдины, рвущиеся вокруг мины и снаряды, обдающие их с ребятами ледяной водой с ног до головы. Но они смогли, они добрались до пяточка в междуречье Одера – маленького острова, заросшего кустарником и соснами.
Именно этот клочок земли стал важнейшим плацдармом, от которого зависел успех всей задуманной командиром разведвзвода операции. Они спешили, быстро окопались, переделывая траншеи противника. Не прошло и часа, как гитлеровцы пошли в наступление, намного превышая бойцов разведотряда по численности и технической оснащенности.

Раздался мощный огонь нашей артиллерии, расчеты противотанковых орудий вступили в борьбу с танками противника. Фашисты несли значительные потери, но все равно рвались вперед. Всего сто метров отделяли их от наших позиций. Совсем рядом послышалась команда: «Огонь!» Дружно застрочили автоматы и пулеметы.
Он пришел в себя, лежа в окопе рядом с пулеметом, ужасно болела голова, он снял каску и увидел свежую продолговатую вмятину, похоже, пуля фашистского снайпера рикошетом прошлась по стали.

Он окончательно очнулся, быстро сменил огневую позицию, фрицы ожесточенно напирали. Он стрелял не переставая, как и ребята из его отряда. Когда гитлеровцы приблизились так, что стали видны их перекошенные ненавистью откормленные физиономии, прозвучала команда: «Гранатами огонь!»

Он почти оглох от грохота взрывов и артиллерийской канонады. Фашистов под нашим огнем косило нещадно, и они практически по-пластунски, целуя землю, как шутили ребята, отступили на бывшие позиции.

Но передышка была недолгой. Гитлеровцы снова ринулись в контратаку с автоматами наперевес под прикрытием артиллерийского огня, под барабанный бой сразу на оба фланга, пытаясь окружить и уничтожить разведотряд. Ребят осталось совсем мало, почти все полегли, отстаивая одерский плацдарм до подхода основных сил.

Они отбили 12 атак противника, все орудия вышли из строя, осталась одна винтовка и несколько патронов, но всё равно держались, свято выполняя боевой приказ. Перед их позициями лежали около сотни убитых немецких солдат и офицеров и немалое количество подбитой боевой техники противника. Когда неожиданно дрогнула земля, ребята поняли, что выстояли. Это под прикрытием артиллерийской канонады начали форсировать реку Одер наши передовые батальоны.

Всех оставшихся в живых ребят переполняло ликование и чувство гордости при виде наступательной мощи нашей армии. Так хотелось жить, так хотелось дождаться конца войны, обмануть смерть, столько раз смотревшую в глаза, и вернуться домой живым и невредимым.

Он даже не сразу понял, откуда эта резкая боль в груди, в недоумении наблюдая, как кровь медленно растекалась по гимнастерке, окрашивая в алый цвет солдатский треугольник, последнее письмо семье с обещанием вскоре вернуться к ним с победой.
И пока совсем не померкло в глазах, он видел разноцветные всполохи победного салюта, родное улыбающееся лицо мамы Поли, бегущих ему навстречу с охапками полевых цветов своих любимых девочек – жену Лушеньку с доченьками Надюшкой и Стешенькой. Так, не дожив всего несколько недель до победы, погиб Филонов Кирилл Петрович.

Россия, 1956 год

Сегодня Полина Платоновна всё никак не могла найти себе места, за что бы ни бралась, всё валилось из рук. И когда неожиданно в дверь постучали, она вздрогнула, прижала руки к бешено бьющемуся сердцу, как всегда, до сих пор надеясь увидеть на пороге вернувшегося с войны сына Кирюшеньку.

Сильно закружилась голова, она пошатнулась, но удержалась на ногах и, собрав все силы, добралась до двери. Дрожащими руками с трудом отворила дверь. На пороге стояли двое военных, ровесников ее сына.

— Он жив, скажите, он ведь жив?

Побледневшая Полина Платоновна в надежде переводила взгляд с одного офицера на другого. По тому, как они отводили глаза, она всё поняла, силы оставили ее, и она бы упала, если бы ее не поддержали сильные руки нежданных гостей. Они рассказали, где и как погиб Кирилл, что останки его были найдены в одном из братских захоронений в Германии, и передали ей тот самый солдатский треугольник, последнее письмо домой, на удивление хорошо сохранившееся.

Оставшись одна, Полина Платоновна с замиранием сердца развернула пожелтевший от времени, покрытый бурыми пятнами листок. Она осторожно гладила его, прижимала к губам, тихо причитала:
— Сыночек мой, Кирюшенька, как же так, родной мой, кровиночка моя, как же так. Напряженно всматриваясь в полустертые временем строчки, ясно видела родное лицо, каждую складочку, каждую родинку и слышала знакомый голос.

«Дорогие мои мамочка, Лушенька, доченьки! Как я соскучился, поскорее бы увидеть вас. Как вам там одним? Голодно, холодно, страшно? Потерпите, родные, осталось совсем немного и войне конец. Уже совсем скоро я вернусь домой, вернусь к вам с победой».

Лукерья бежала так быстро, как только могла. Путь с фермы был неблизкий. Запыхавшаяся, раскрасневшаяся, растрёпанная она распахнула дверь.

— Мама!! Вести о Кирилле?! Мама?!

Полина Платоновна подняла на невестку заплаканные глаза, слезы струились по щекам, и не смогла вымолвить ни слова. Всё ещё прижимая к груди заветное письмо, с трудом оторвала его от себя и протянула невестке.

— Весточка от Кирилла? — с надеждой заглядывая в глаза свекрови, спросила Лукерья, хотя сердцем уже давно почуяла беду. Осторожно взяла полуистлевший листок со следами навсегда отпечатавшейся, бурыми пятнами крови. Она читала нарочито медленно, стараясь продлить эти мгновения с еще живым, полным радужных надежд мужем. Слёзы душили, рыдания рвались наружу, а она всё читала снова и снова, желая верить этим долгожданным словам, а не запекшимся на бумаге кровавым следам – беспощадной неотвратимой печати смерти.


Они еще долго сидели, обнявшись, потеряв счёт времени, не в силах оторваться от последнего, единственного и такого реального напоминания о нём. О том, кого обе так любили и до сих пор, вопреки всему, ждали. О том, кто сложил свою голову в чужой далёкой Германии за них – за баб, за детей, за свою родную землю.
В том же году Филонов Кирилл Петрович был посмертно награждён орденом Отечественной войны второй степени. Награда была торжественно вручена его семье.

В 1960 году мать и жена Кирилла Петровича побывали на его могиле. Привезли вести из дома и горсточку родной земли, чтобы не было ему так одиноко и тоскливо на чужбине.

Пусть люди запомнят, что было не с ними.
Узнают, как вдовы всё верность хранят.
И ждут стука в дверь они вечером синим,
Забыв, что любимые сном вечным спят…
Никто не забыт и ничто не забыто.
Хоть радость Победы до боли грустна.
А мы поклоняемся праху убитых,
Когда к нам в Россию приходит весна. https://stihi.ru/2025/06/23/1767.