Академическая свинина

Есть свинину я перестал вовсе не по религиозным или диетическим причинам. Всему виной стала докторантура.

Гуманитарию, как известно, без кандидатской, а ещё лучше — докторской степени, жить трудно. Ты можешь быть посредственностью, пустым местом и занудой, но если у тебя есть диплом с красивой печатью — двери открываются. И наоборот: будь ты хоть семи пядей во лбу, без научной степени на тебя будут смотреть как на самозванца.

Добрые люди посоветовали мне обратиться к профессору Цви Вальтеру Бахараху.

Когда я спрашивал, кто это такой, реакция у всех была одинаковой. Сначала человек благоговейно замирал, потом закатывал глаза и наконец с придыханием произносил:

— О-о-о...

После этого мне стало любопытно.

Я отправился в университет, где преподавало светило. В холле факультета висело расписание курсов. Я подошёл поближе и начал читать. Некоторые названия профессорских курсов меня озадачили.

Например: «Идеология и практика нацизма».

Я даже переспросил в деканате:

— Простите, это действительно читают студентам?

Секретарша подняла на меня тяжёлый взгляд.

— Да. А что?

— Ничего, — поспешил ответить я и направился к профессорскому кабинету.

Но тут дверь кабинета распахнулась, и профессор буквально вылетел мне навстречу. Он едва не снёс меня, как машина — зазевавшегося пешехода. Под мышкой у него был зажат толстый портфель. Я попытался что-то сказать, но профессор только поморщился, замахал свободной рукой:
— Потом! Потом! И понёсся по коридору.
Из окна я увидел, как этот уже немолодой и весьма солидный человек неожиданно легко перепрыгнул через заграждение у стоянки и стал лихорадочно искать ключи от машины.

— Что это с профессором? — удивился я.
— На лекцию в другой университет опаздывает, — холодно пояснила секретарша.
— А он ещё где-то преподаёт?
Она посмотрела на меня так, словно я спросил очевидную глупость.
— Он преподаёт везде, — холодно ответила секретарша.
Возвращаясь ни с чем, я увидел на стенде в вестибюле среди прочих книг, несколько монографий знаменитости. Полистал одну, потом -другую. Открыв научный аппарат, я заметил любопытную особенность: в спорных случаях профессор предпочитал ссылаться прежде всего на самого себя. Складывалось впечатление, что главным источником научной истины для него был он сам.
- "В конце-концов, у всех есть свои странности", - успокоил я себя.

Следующую неделю поймать профессора мне так и не удалось. Его либо не было, либо он куда-то убегал. Тогда я решил пойти на лекцию светилы.

«На лекцию-то он точно придёт", — подумал я и не ошибся.
На кафедру перед студентами взошёл совсем другой человек. Он сиял самодовольством, улыбался собственной значительности и почти всю лекцию рассказывал не столько о предмете, сколько о себе. О знаменитых родственниках, у которых сидел на коленях в детстве. О том, как его хвалили в школе. Потом — в университете. Потом — другие профессора. Потом — ещё кто-то.

Создавалось впечатление, что главным научным достижением человечества был сам профессор.

Услышав мой русский акцент, он неожиданно начал язвить по поводу России и русских.

Меня это удивило. Насколько я знал, во время войны его освободили из концлагеря советские солдаты. Но память, как выяснилось, очень избирательна. Особенно у профессоров.

Я сидел и смотрел на него, пытаясь понять, что именно меня так в нём раздражает.

И вдруг понял.

Он был удивительно похож на сытого, довольного кабана.

Не внешне даже — скорее, внутренне. Всем своим видом, интонациями, самодовольным похрюкиванием, которым иногда обрастает академическая слава.

Мне стало нехорошо.

Я вышел из аудитории и больше туда не возвращался.

Позже я встречал в университетах немало достойных людей и настоящих учёных. Таких, как Моше Циммерман и Дан Диннер. Но желание что-либо кому-либо доказывать у меня постепенно исчезло.

А ещё после той лекции я перестал есть свинину.

Сначала просто не хотелось. Потом появилась странная брезгливость.

С некоторых пор этот продукт стал слишком отчётливо напоминать мне академическую среду.