Имена мертвецов

Он сидел на полу в пустой комнате, где единственным звуком было тиканье часов, отсчитывающих секунды его новой, шестой по счету, жизни. В груди пекло — там, где под кожей срастались края свежей пропасти. Чтобы шагнуть в завтрашний день, ему снова пришлось совершить ритуал, который он знал слишком хорошо.

Он не просто отсекал лишнее. Он заживо хоронил того, кем был вчера.

Первым в сырую землю памяти ушел Мальчик с солнечными зайчиками. Тот, кто верил, что мир пахнет скошенной травой и добротой. Его задушили предательством, и он был слишком хрупок, чтобы выжить.

За ним последовал Мечтатель. Тот самый «веселый парень», о котором теперь было невыносимо вспоминать. У него был звонкий смех и дурацкая привычка верить людям на слово. Он умер долго и мучительно, когда реальность впервые ударила его наотмашь, превращая кости надежд в труху.

С каждым разом новый «он», восстающий из пепла предыдущего, становился всё холоднее. Словно кожа заменялась на чешую, а сердце — на гранитный валун. Пятый по счету был уже почти не человеком: черствый, монолитный, выжженный изнутри, он умел только терпеть и молчать. Но даже этот гранит треснул под весом новой боли.

Последний рубеж

Он закрыл глаза, и перед внутренним взором пронеслись лица тех, кем он когда-то был. Они стояли в ряд — призраки с его собственными глазами, но с разной степенью света в них. Самый первый, тот веселый парень, смотрел на него с таким состраданием, что в горле застрял крик.

«Зачем ты убил меня?» — казалось, спрашивал призрак.

«Чтобы ты не чувствовал того, что чувствую я сейчас», — отвечала пустота внутри.

Он оплакивал их всех. Он был серийным убийцей самого лучшего в себе, совершающим преступления ради выживания. Каждое «перерождение» было не эволюцией, а ампутацией души без наркоза.

В дверь постучали. Кто-то чужой, кто-то из мира «живых», спросил негромко, почти ласково:

— Эй, ты в порядке? Как тебя зовут?

Он поднял голову. По лицу, которое застыло восковой маской безразличия, текли горячие, обжигающие слезы. Они прорезали борозды на его новой, суровой броне. Губы задрожали, ломая привычную линию силы.

— У меня... много имен, — прошептал он. — Но ни одно из них больше не откликается.

Он посмотрел на свои руки. Они были сильными и грубыми, готовыми к любой битве. Но под этой силой скрывалось кладбище из пяти изнасилованных судеб, и он не знал, хватит ли у него земли, чтобы похоронить шестого.

В этот вечер в комнате плакал не человек. В ней плакало целое поколение людей, запертых в одном теле, которые так хотели просто жить, но вынуждены были умирать, чтобы их преемник был хоть немного прочнее.