Меч до Киева доведет. Фрагмент из третьей части

     В притихший, приготовившийся ко злому Любеч входило войско. Перед движением на Киев князь положил дать своим воинам вдоволь отогреться да отъесться. Под нормальной крышей, рядом с печкой, а, может, и с вдовушкой. Не заходить же ему в стольный град исхудалым воинством.
     У Любеча Ярослав, срывая голос, прокричал пред их рядами, целясь взглядом в варягов да в новгородцев: ныне они находятся во владениях своего князя. А не чужого. Посему чужое добро и жён боле не замать, жителей не обижать. А буде кто ослушается своего князя, тому казнь, быстрая, но справедливая.
     Войско бодро двигалось кривой улицей, постепенно рассасываясь переулками и дворами. Глядя на их лица, искрящиеся ожиданием, прислушиваясь к доносящимся от них шуточкам да прибауткам, Ярослав с горькой злостью чувствовал, что вряд ли ему удастся избежать показательно воспитующей казни.
     Вот и двор любечского наместника Шумилы. Шумилу, спокойного молчуна с очень крепкими кулаками, он помнил ещё по своей свадьбе пополам с походом против печенегов. Во двор ввели и несколько безоружных, потрёпанных пленных. На лицах всех этих таких разных мужей серело одно и то же выражение — плотно утоптанная смесь усталости, покорности, тревожности.
     Оглядевшись и снова не заприметив наместника, Ярослав подбоченился, зычно взметнул голос, стараясь донести его до ушей Шумилы, где бы тот ни был.
     — Эй, Шумила! Выходи! Я тебе твоих привёл!
     На зов, из хором на крыльцо, в сопровождении горстки добрых воинов, вышел наместник. Всем видом показывая, что стоит он на своей земле, Шумила низким, густым голосом произнес:
     — Что кричишь, Ярослав Владимирович?
     Ярослав хмыкнул, успокаивая ладонью гарцующего под ним коня.
     — Спросить тебя хотел. Признаёшь ли ты меня великим князем киевским. Мне, понимаешь ли, в Любече наместник нужен. Вот ищу, кто им может быть.
     — Ну, пока ты верх взял, — глухо ответил тот. — Но и Святополк пока жив, и другие Владимировичи есть. А так, что ж не признать...
     — Не слишком хорош твой ответ. Но принимаю его. Пока.
     Шумила равнодушно принял последний намёк, разве что густые седые брови чуть изломались, врезавшись в глубокие морщины лба.
     — Ну, принимай тогда и ты своего князя с его дружиной. И сына тоже своего прими. Жив он, хоть и не совсем здоров. Везут его, — не дождавшись от него больше ни слова, произнёс Ярослав, спешиваясь.
     Услышав о сыне, боярин подался вперёд и неожиданно легко для своего возраста и веса спустился ступеньками крыльца, к въезжающему в ворота возу с ранеными. Замедляя ход, приблизился к нему. Медленно-медленно заглянул внутрь. Его статность как-то сразу опала, будто изнутри у него выдернули подпорки. Но продолжалось это недолго. Через несколько мгновений он уже, как обычно уверенно, распоряжался забегавшей челядью. Ярослав дал знак своим, держаться охраной вокруг него самого. Любечский наместник, краем глаза заметив их движение, обернулся, снова исподлобья посмотрел на князя и направился в его сторону.
     — Спасибо тебе, что сына привёз.
     — Чего ты не рад-то, — дёрнул Ярослав плечами. — И воюют ещё такими, и, тем более, сыновей заделывают.
     Шумила пожевал синеватыми губами; потом, всё-таки, произнёс.
     — Трое сынов у меня ушли тогда со Святополком. И ни про кого больше весточки так и нет.
     — Он у тебя троих забрал. А я тебе одного — вернул! — рявкнул Ярослав, чувствуя, что начинает свирепеть.
     Шумила вздохнул, снова опадая телом.
     — Что ж, устраивайтесь в моём дому.
     Успокаивая себя, Ярослав поднялся на крыльцо. Сел на лавку у стены и удобно опёрся спиной о бревенчатую поверхность. Злость уже улетучивалась, он чувствовал себя почти умиротворённо. Огляделся. К возу сходилась челядь обоего пола. Из хором выскочила дородная женщина, за спиной которой парусом трепетал огромный вышитый платок, пролетела двор и, подвывая, склонилась над сыном. Ярослав досадливо пошевелился, пытаясь отсторониться от поднятого шума. Его воины высились рядом, отделяя его от оставшихся на крыльце любечских, и он позволил себе погрузиться в думы.
     Шумила слишком уверенно сказал о том, что Окаянный жив. Значит, он знает, что тому удалось спастись. Его тело не лежит ни под грудой других утонувших тел, ни в лесу, раздираемое дикими зверями. Значит, Окаянный был среди воинов, кому удалось вырваться. Да он и сам видел же фигуры убегающих всадников. Допустим, что Окаянному удалось собрать вокруг себя других беглецов. Куда он пойдёт? В Киев? К печенегам? В Туров?
     Нет, не к печенегам. Туда нужны кони, а многие удирали на своих двоих. В Киев он скоро сам придёт, и не успеет Окаянный там собрать против него достаточного войска. Остаётся Туров, в котором тот княжил два десятка весёлых лет. И где вполне может набрать новое войско.
     — Сигурд, отправь-ка за Эймундом, — обратился Ярослав к стоящему рядом воеводе. — Пусть придёт.
     Сигурд подошёл к перилам, махнул кому-то рукой. В этот момент от стоящих на крыльце любечских воинов донеслась сказанная вполголоса фраза, в которой вполне различимо булькнуло слово «хромец». Старый рус вразвалку двинулся к беседующим и уверенно сбил одного из них с ног. Угрюмо глянув на его товарищей, он поднял того за его шкирку и внятно произнес:
     — Князя называть князем. Понятно?
     Последнее явно относилось к каждому из них, но только одному пришлось отдуваться за всех, сипло буркнув «да понятно, пусти».
     Вскоре появился Эймунд и плюхнулся рядом с князем, вопросительно поглядывая на него, вроде как задремавшего.
     — Брат мой, Святополк, жив, — не открывая глаз, начал тот тягучим голосом. — Куда он пошёл, с остатками дружины, пока мне не ведомо. Мог же он пойти в свой Туров.
     Ярослав открыл глаза. Эймунд молчал, пожимал плечами, но в этом движении было больше согласия, чем сомнения.
     — Так что возьми-ка ты своих, — уже энергичнее сказал он. — И сбегай туда. Догони его.
     — Чего б и не догнать? — осклабился варяг, от чего татуировка у него на лбу ожила и задвигалась.
     — Только вот что! — Ярослав нахмурился. — Если догоните, запрещаю его убивать.
     — Что так? Хочешь ему крылья орла устроить, что ли?
     — А хоть и так. Мне он нужен живым.
     Ярослав сейчас сам не смог бы сказать, чего было в его настойчивости больше — христианского страха перед Господом, воспрещающим Каинов грех, или опасения пойти против напутствия епископа Иоакима. Тем более, что Киев это вам не Новгород: в Киеве у христианства есть и голос, и сила.
     — Ты меня понял? — повторил он.
     — Живьём брать это ж сложнее будет, — развёл руками Эймунд, чтобы показать, насколько оно сложнее; и действительно, по его движению явно виделось, что задачу князь ставит ему внушительную.
     — Ну так потому я тебя ж и прошу это сделать, — плеснул Ярослав ему в уши медовой сладости. — Кто ж ещё на такое способен, а?
     Эймунд, задумавшись, замер; затем оживился и поинтересовался, когда отправляться выполнять поручение.
     Долго ли, коротко ли, наконец, настало время обеда. Ключница, кланяясь, приглашала гостей откушать вместе с хозяевами; из дружинной столовой неслись головокружительные запахи. Последние дни Ярослав со всем своим войском жил всухомятку: что нашли из съестного, что и приголубили. Неудивительно, что обед почти весь прошёл в шумном молчании: гости были слишком заняты божественной ухой с мясом, хозяева — тяжёлыми мыслями.
     — Вот и опять, как воочию, Владимир с Ярополком воюют, — проговорил Шумила, когда дело дошло до медовухи.
     — Ты ж не застал то время, что ты видел? — возразил ему Ярослав.
     — Отец много рассказывал. Он сам там был.
     — На Ярополковой стороне, чай?
     — Ну а как же ж… Я ж и говорю, всё так похоже…
     — Внуков своих научи, чтобы лучше сторону выбирали, — буркнул Ярослав.
     — И повторится всё, как встарь… — пробормотал Шумила, отхлебнув из своей чаши. — Знать, судьба наша такая. То твой сын, да?
     Ярослав кивнул. Его Рост был занят тем, что пытался распробовать вкус медовухи (отец не велел ему и капли брать в рот, пока в бою не завалит первого врага). Судя по его лицу, он всё ещё никак не мог уразуметь, чего ж все так радуются чаше.
     — Добрый воин будет, — продолжил Шумила. — У Святополка признанных им сыновей нет. Если ты удержишь Киев, и если у тебя самого больше сыновей не народится — может, всё ещё и обойдётся. Для моих-то внуков.
     — Что-то ты много себе позволяешь, — с угрозой произнёс Ярослав, и на этом разговор стих. То, что вокруг, даже и тризной назвать нельзя: там и то веселее бывает.
     В тот же день договорились с местными, что они позаботятся о тех тяжёлых, кого до Киева просто не довезли бы. Что Любеч будет их выхаживать, как своих, а кого не выходит — похоронит, как положено. Перед выходом устроили княжий суд. Ярослав особо приглашал тех, кто почёл себя обиженным его воинством. За грехи свои тяжкие, да за шею, взлетел к небесам буйный новгородец; во всех же иных случаях удалось разойтись где серебром, где согласием провинившихся жениться, оставшись в семье примаком.
     Не спеша шли в Киев. Слухи о суде в Любече обгоняли войско; власть нового киевского князя признавалась в городах и городках хоть и настороженно, но сразу.
      
    
     Бумажная книга по ссылке:
ast.ru/book/mech-do-kieva-dovedet-saga-o-yaroslave-895217/