1607-1617. Вторая точка. Счастливая?

Сборник «Следы и пятна»
             Плохо закончилось для молодого подьячего его первое дело - заступничество за пасадников города Галича.  Разбойная изба вполне была бы ему по чину. Но в опалы избежал. Защитил его мудрый и дальновидный дьяк Иван Тарасьевич Грамотин. Увидел он в молодом Тюхине перспективу сильного и умного администратора. И привлек к государевым и посольским делам.
             Для Тюхина это была вторая, уже счастливая точка отсчета.

             Для нас, живущих в 21 веке, ситуация совсем нестранная, и тогда, в те времена, понятна любому. Грамотин давно живёт, изучил и знает дворцовое закулисье, сам прошёл школу подьячего, когда от разных начальников идут невнятные и противоречивые указания. Проявлять же самостоятельность в государственных  делах всегда рискованно. Став дьяком Грамотин искал опору, а тут удача сама к нему в руки падает.
             В галичском конфликте  Иван Тарасьевич занял взвешенную позицию, говоря царю Василию: «Ныне остерегая розни меж воеводы и архиепискупа надобно, чтоб нелюбье невечалося [то есть не одобрялось, считалось грехом], а дружба множилося и от часу прибавлялося, а не умалялося. Також общими усилиями и советов искати им чести и повышения, а государевым делам разширения и прибавления!»
             Мудр был, как это нередко бывает у низкорослых людей, думный дьяк Иван Тарасьевич Грамотин по прозвищу «курбатый» (то есть – «коротышка»). На самом деле Иван Тарасьевич — сын Курбат-Тараса Григорьевича Грамотина, но прозвище очень ему подходило.
             Тогда же  думный дьяк прибавил (для письма и для грамоты): «И выявити виновного, и от кого ссора учинилася, чтоб за то меж ними впредь нелюбья не было». В ссоре виноватым (и вполне справедливо) ЛжеДмитрий назначил горе-воеводу.
             А Тюхин с подачи и по воле Грамотина вскоре станет думным дьяком, и получит право писаться с «вичем», то есть полным именем с отчеством - Михайла Акинфиевич. Уже при Василии IV Шуйском.
             Думный дьяк – это элита приказного чиновничества! Для простого человека чтобы заслужить такой почет нужно быть «семь пядей во лбу». Такая привилегия еще была только у именитых бояр.
             А пока Тюхин занимая должность подьячего,  выполнял функции, соответствующие его статусу.
             И если его наставник и покровитель Грамотин получил очень разные оценки своей жизни, то Тюхин не был столь популярен. Чьё суждение для него было важно? Кто входил в его окружение, чьим мнением нельзя пренебречь?
             Соседи, что жили рядом, и были непростыми гражданами? Став думным, Михаил Акинфиевич заимел свой двор и дом у стен московского Кремля. Все, кто был за пределами его дома, могли проявлять житейское любопытство. Но их домыслы и догадки не касались его, и его отношения к службе. С тем же успехом ветер может раздувать опавшую с деревьев листву – их звон и шелест не повлияет на погоду.
             Семья? Это тоже вряд ли. Про жену Котеринку ничего не известно. Но жена всегда занимала второе место в семейной иерархии и во всём подчинялась мужу. Что-то критическое сказать про его службу она не могла. Дети, два сына, также не отмечены в истории того времени. Домострой предписывал безусловное подчинение главе  семьи. Он «государь» в своём доме, и нёс ответственность за всё, что происходило в семье. Дети (даже взрослые) обязаны беспрекословно подчиняться родителям.
             Сослуживцы иное дело. Это важно. Важно в их глазах его умение адаптироваться  к  смене  властей. Скорее даже важна его политическая  гибкость,  нередко граничащая с критической оценкой положения дел. Важен своевременный переход на сторону иного претендента на престол. И потому одобрение или благоволение – это благосклонность непосредственного начальства и, прежде всего, государя к своему рабу. И, конечно, его покровителя – Ивана Тарасьевича Грамотина!
             Ну, а простые жители столицы и страны ничего не знают про него. Он им не интересен.
             Мало известий о жизни М. Тюхина в период с 1607 по 1617 годы. Тому возможной причиной был пожар в Казанском дворце 1626 года. Он не оставил надежд на отыскание следов в ранние периоды его деятельности. Описывая пожар, летописцы XVII в. отмечали: «В приказех книги писцовые старые и приходные и росходные, и иные всякие приказные дела, и денежный, и золотая, и всякие казны безчисленно много выгорело все без остатку».
             Правда была искренняя попытка восстановить эти погибшие приказные дела и писцовые книги, для чего «посла[л] государь царь писцов во всю землю». На местах могли сохраниться копии («списки»), отправленных на периферию документов…
И потому придётся полагаться и рассчитывать только на память тех, кто имел непосредственные контакты с Тюхиным.
             Но была некая странность. Судьба Михайлы причудливо и неумолимо была связана с думным дьяком Грамотиным. Отчего? Таковы были условия на Руси в начале 17-го века.
             По-другому невозможно движение вверх для молодых администраторов. Только под контролем, при участии, при вовлечении в какое-либо дело, общество и, увы, зачастую неблаговидное. И тогда, втянувшись, поступившись своими убеждениями и принципами уже невозможно выпутаться, но можно оказаться в худшем положении. Убеждения, мировоззрение, образ мыслей и верование вот, что могла формировать специфическая среда администраторов в начале 17-го века? Так воспитывалось безусловное подчинение.
             И, судя по всему, у Тюхина не было особых убеждений и предпочтений. Кто был царь, его личность, не так важны («до царя далеко»). Важно, чтобы он обещал изменения к лучшему, чтобы примерно наказал виновных и награждал достойных, ну и, конечно, чтобы был православным. А кто Богу не грешен, тот и царю не виноват! Удивительно узок мир муравья!
             Если в 1606 году Тюхин Михаил – подьячий при «царе Димитрии» (Лжедмитрий I-ый) описывал чёрные и дворцовые земли в Галичском уезде, то летом 1607 г. он уже служит при царе Василии Шуйском.
             А не позднее июня 1609 г. он уже в Тушинском лагере. В перечне тушинцев «первого призыва» имени Тюхина нет, но, тем не менее, он участвует в жизни «царского двора». Его скрепа есть на грамоте (т.е. письменном сообщении) от Лжедмитрия II-го Яну Сапеге.
             «Велеможный» королевский ротмистр пан Ян Пётр Павлович Сапега, «кастелянович киевский, староста усвятской и керепецкой», в эту пору беспощадно, «не щадя животов» москвитян, наводил порядок на захваченных поляками русских территориях. Он, так же как и его двоюродный брат, магнат и литовский канцлер Лев Сапега, принадлежал к знатному роду герба «Лис».
             И вот осенью 1610 г. Михайла уже вполне успешно трудится в канцелярии Льва Ивановича Сапеги, в той её части, которая занималась Русью. Он скрепляет написанную канцлером 6 декабря (26 ноября) 1610 г. королевскую грамоту о великом посольстве в Москву, так называемый «лист» Сигизмунда о том, что тот хочет дать своего сына Владислава на русский престол.
             И, конечно, Лев Иванович возглавит это «великое посольство»! Старший Сапега был уверен в своих дипломатических «успехах».
Не удивляет, совсем не удивляет, что согласно грамоте о пожалованиях польского короля Сигизмунда III, составленной в конце декабря 1610 г., в Приказ Большого дворца на место дьяка Васильева Смирного с тем же окладом, был назначен дьяк Михаил Тюхин. Дьяк Смирный - это тот, чьё бездействие или сознательное  решение в начале века спасло Гришку Отрепьева от ссылки в монастырь.
             И вскоре в письме князя Василия Рубец-Мосальского литовскому канцлеру Льву Сапеге от 1 января 1611 г. дьяк Михаил Тюхин уже назван «верным человеком», уполномоченным сообщать о том, что происходит в Москве. Тогда же, в декабре 1610 г., Тюхин приехал в Москву, но вскоре отправился под Смоленск с письмом и подарком от князя Льву Сапеге (письмо датировано 1(10) января 1611 г.).
             «Окаянный» вот тот эпитет, что дали современники Мосальскому из-за его многократных измен, предательств и участия в кровавых событиях Смутного времени. Сколько таких «окаянных» тогда породила Смута!
             Трудно, очень трудно сохранить честь и чистые руки, вращаясь среди предателей и изменников. С нашей, современной точки зрения «верный человек» Тюхин очень легко и свободно меняет своего хозяина. Но для него это не измена, а смена хозяина, смена подчинения, что не всегда понимается  как  нарушение верности. Такая перестановка не ломает деловых отношений и отношения к собственным убеждениям. Смена сюзерена в 17-м веке не обязательно предполагает  предательство.
             Предательство - это всегда сознательное разрушение доверия,  обязательств, клятв, нанесение вреда тому, кто полагался на вас. Особенно, когда определены некие границы (ныне их называют «красные линии»), которые недопустимо пересекать. И когда все  заранее договорились о недопустимости их нарушения. Тогда  «измена» это нарушение негласного  договора.
             Хуже, если привязанность, забота, планы на будущее  остались прежними, но верность уже не является высшей  ценностью. И совсем плохо, если измена и предательство становятся, воспринимаются как обычные делое и не осуждаются окружением. Потому что жизнь такая. Все так себя ведут. А это еще нет рассказа о людях его повседневного круга общения – о дьяках Чичерине и Грамотине, о канцлере Сапеге.
             Ещё летом 1610 г. Грамотин стал влиятельным лицом по русским делам в окружении польского короля и литовского канцлера Льва Сапеги (о Грамотине и  Сапеге будут отдельные клипы). Думные дьяки И. Т. Грамотин, и И. И. Чичерин (запомним и его тоже!) тогда присягнули на верность Сигизмунду III, за что и получили высшие чины и поместные пожалования, Что касается Грамотина, то, к тому времени, он очень не бедный человек. А вот Чичерин имел поместье только в Козельске, под Калугой. Ему пожалования от Сигизмунда были очень кстати!
             М. Тюхин некоторое время ещё находился в «таборах» самозванца. После распада Тушинского лагеря сторонники второго Лжедмитрия, составлявшие его «государев двор», разделились на тех, кто остался верен самозванцу и переехал с ним в Калугу, тех, кто «преж всех» принес присягу Сигизмунду III, и тех, кто перешел на сторону Василия Шуйского. Тюхин предпочёл быть в числе «преж всех».
             Тюхин официально получил назначение от польского короля. В грамоте от имени его сына Владислава дьяк Тюхин прямо пишет, что в Дворцовом приказе «ныне стоят польские и литовские люди, а подьячие все в воровских полках». И потому необходимых писцовых книг «сыскать» нельзя. Тоже честно написал своему покровителю Грамотину.
             Где-то в конце января – начале февраля 1611 г. Михайла снова в Москве, причем не с пустыми руками: с «листом короля к бояром», по которому ему «велено быти в Большом дворце в дьяцех» (грамота датирована 19(29) января 1611 г.). Тогда Приказе Большого дворца уже при боярском правительстве («семибоярщина») в Москве служили три дьяка: Б. И. Губин, Г. П. Золотарев, М. А. Тюхин.

             При Михаиле Романове карьера думного дьяка Тюхина развивалась иначе. Спокойнее и понятнее.
             В 1615–1617 гг. он служил в Московском судном приказе. Его служба стало  логичным  продолжением карьеры:  оно  отражало  доверие царя и признание профессиональных качеств Тюхина. К моменту назначения в  Московский судный приказ у Тюхина  уже  был  значительный  опыт государственной службы. Этот период, несомненно, важная  часть  его  многолетней  службы.
             Работой приказа руководили назначенные царем судьи. И решения по делам всегда принимает судья. Они же наблюдали за подчинёнными (дьяками и подьячими) и докладывали дела государю. Только доклады эти готовили дьяки.
             Судья не участвует в письменном делопроизводстве и не оформляет документы лично — это делают дьяки. Тюхин фактически выполнял основную работу по делопроизводству: составлял исходные и результирующие документы, вёл протоколы судебных заседаний, готовил тексты, составлял справки, вёл архив приказа. При этом мог оказывать значительное влияние на ход дела, так как был хорошо осведомлён о прецедентах судебной практики.
             В некоторых случаях дьяк мог быть более влиятельным в принятии решений, чем формально назначенный судья, так как хорошо знал специфику работы приказа. Для того от него требовалась не только высокая квалификация, но житейский опыт, умение разбирать сложные имущественные и служебные конфликты, а  также обладать административными навыками.
             Работа в Московском судном приказе укрепила репутацию Тюхина как компетентного администратора. Были и иные разовые поручения. Так в 1616 году ему, совместно с  князем  Г.  Волконским,  было поручено заняться верстанием призывников на воинскую службу.
             Всё это подтверждало правильность принятого в свое время решения Грамотина о вовлечении Тюхина к государевым делам.
             Только не всегда сладкой была «счастливая жизнь» - он был в чужих руках копьем чужих интересов.