День святой Ирины

Святая Ирина Македонская –
первая женщина, почитаемая в лике великомучеников
Память в Православной церкви совершается 18 мая,
в Католической – 5 мая



…Везло мне в исключительных случаях. В городском саду, когда я вступился за одноклассниц, и сын местного нувориша, проигравшего в карты собственную дочь, кричал мне: «Смотри, как бы тебя не похитили!». В продуваемом декабрьским ветром поле, покрытом мокрыми снежинками, после аварии междугороднего автобуса. На собеседовании, на котором присутствовали дети одноклассников действующих президентов и внуки замшелых академиков. Во время игры в нарды, когда сидящий напротив меня наркоман-коротышка с рыбьим прикусом губ и тяжелым взглядом убийцы, внезапно, объявил, что мы играем на деньги. В комнате студенческого общежития, в которую я вошел в сопровождении сорокалетней дамы и обнаружил там двух ее бывших любовников….   
 
Не везло с женщинами. С детства привыкший к мотивации внешними факторами и зависимости от чужого мнения, я был обделяем вниманием одноклассниц и сокурсниц. Обладая нестандартной, отталкивающей внешностью, будучи лишенным мужской харизмы, я считал себя симпатичным и привлекательным мужчиной. Искренне удивлялся, когда осознавал, что вновь оказался в списке «друзей» очередной красавицы. Не понимал, почему мне предпочитали моих приятелей –  менее начитанных и воспитанных. Заваливал жертв своей страсти («любви», как мне казалось) подарками и посещениями дорогих ресторанов. Рьяно, вовсю строил трансакционные отношения – тратил деньги на понравившихся мне девушек (хотя они меня об этом не просили), ожидая, что они полюбят меня за это. Брезгливо смотрел на тех ребят, которые приглашали девушек в дешевые кафе и не платили за их кофе. К сожалению, классическое воспитание меня миновало – не «Илиада» Гомера, «Искусство любви» Овидия, трагедии Шекспира и дневники Пушкина были моими наставниками в любовной наукe, а глупые с житейской точки зрения фильмы о рыцарях, «Черная стрела» Стивенсона, слащавые романчики Диккенса со счастливым и нереальным в настоящей жизни концом.

Впоследствии, проанализировав свое поведение через много лет, я понял, что и меня, на самом деле, интересовали не возвышенные чувства, а плотская любовь. Мужчины, искренне почитающие женщин, посвящающие им высокопарные слова, мне смешны. Ну-ка, окажитесь в тяжелой жизненной ситуации, станьте инвалидами – посмотрю, как те, кто восторгались вами вчера, бросят вас сегодня.
Обладание женским телом – вот вся квинтэссенция моих любовных потуг. Уверен, впрочем, что под данными словами подпишется добрая половина мужского населения планеты.

У Джакомо Казановы была Генриетта, француженка, которая делала его счастливым двадцать четыре часа в сутки. У меня такой женщины никогда не было. Связи мои заканчивались фразами «ты мне как брат», пощечинами, сетованиями «что я в этом нашла?», «как я могла это полюбить?», злобным фырканьем и пренебрежительными взглядами. Посещая бордель, по крайней мере, ты знаешь границы дозволенного, и равнодушие жрицы любви тебя никак не обижает и не трогает.

…Встреча рейса ночью – удовольствие не из приятных, особенно, когда знаешь, что, после размещения туристов в гостинице, тебе придется возвращаться в аэропорт – для того, чтобы, уместившись на неудобном металлическом «эргономичном»  кресле, поспать несколько часов – до начала утренней экскурсии. Своего-то угла в столице нет…. А в местном аэропорту нет таких кресел, как в аэропорту имени Шарля де Голля или во Фрапорте. Почему они прилетают не днем? Да по причине исторической преемственности. Кто они? Потомки византийцев. А в каких отношениях были туземцы с Византией? Да в самых скверных: коварство, интриги, лицемерие, недоверие и патологическое стремление напакостить друг другу. Вот и оно – ночной рейс. 

С чувством отвращения по отношению к самому себе стою в зале прибытия местного аэропорта. В руке – вложенный в прозрачный файл лист А4 с названием компании, организовавшей тур. Кляну себя (в очередной раз) за то, что забыл взять большую скрепку – клипсу, для того, чтобы закрепить бумагу на стеклянном ограждении. Врожденная невнимательность. Интересно – в кого? В роду подобных мне не было. Есть от чего ненавидеть себя – земную жизнь пройдя до половины, подрабатываешь не по профессии. Никак не состоялся, за плечами – бесцельно прожитые годы, незакрытые гештальты, развод, отсутствие целей и умения достигать их. Кораблекрушение в вере. Постоянная рефлексия.

Смотрю на снующих и стоящих вокруг, на эти тени забытых предков, и вспоминаю Марка Аврелия: «Подумай, каковы эти люди, когда едят, спят, совокупляются, испражняются и т.д., а затем, каковы они, когда корчат из себя важных господ, чванятся или гневаются и расточают укоризны с высоты своего величия. Скольким они незадолго до того служили и за какую цену, и во что они вскоре превратятся?». Впрочем, недалеко от аборигенов ушли и зарубежные гости. Уже завтра они начнут переспрашивать меня, не понимая элементарных вещей, совать свой нос (в буквальном смысле) в кастрюлю с вареной рыбой на соседнем – чужом! – столе и резко протестовать против того, что музыка в ресторане слишком громкая. А руководительница группы заявит: «Знаешь, кто я такая?»….

…Но вот – туристы уже в столице. Более того – разместились в своих номерах. У длинноволосого очкастого брюнета в комнате не хватает кровати. У другого – чудо неопределенного пола с реденькими волосами на лице и на голове, цветными татуировками, кольцами в ушах и ноздрях – холодно в номере. А он – нудист. Мое дело – перевести жалобы на язык, понятный персоналу гостиницы, которую построили на узкой улочке в центре города так, чтобы туристические автобусы не имели возможности подъехать к центральному входу.

…Брожу по проспектам древней столицы. В девять утра начнется обзорная экскурсия по городу. На подошвах ног – мозоли. Брезгую садиться на скамейки – не знаешь, что за бомж спал на ней до этого, какого вшивого кота прикармливали добродетельные горожане, которые яростно борются за права братьев меньших, но отвращают взгляд при виде нуждающихся сограждан. Останавливаюсь у греческого ресторана быстрого питания. Захожу, заказываю комбо – картошку фри и «Пепси-колу». Молодая, но уже полная кассирша с презрительным взглядом потенциальной куртизанки спрашивает, не хочу ли я заказать еще что-нибудь? Отказываюсь, сажусь за столик. Достаю из кармана плаща зарядное устройство для телефона. Он у меня старый, десяти лет, достался от бывшей жены. Читаю новости, просматриваю сообщения в социальной сети. Дивиться нечему – наблюдай человеческую жизнь в течение сорока или десяти тысяч лет – не увидишь ничего нового. Начинаю самокопание: пытаюсь найти решение своим психологическим и финансовым проблемам на просторах интернета. Заказываю еще одно комбо. Кассирша в красной форме, наклонив голову, с усмешкой, говорит мне: «Разве я не говорила, что еще закажете?». Кто ей дал право так со мной общаться? Ответить бы ей так, чтобы навсегда отучилась комментировать мои действия? Но я тугодум и трус, без опыта социального общения – как результат, не могу быстро реагировать на хамство.
Доедаю и допиваю. За соседний столик садится девушка лет тридцати. Заказывает шаурму, жадно поедает ее. «Голодная», – резюмирую я в уме. Странно, первый раз вижу нечто подобное: в полуночный час голодная девушка, одна, в столице…. Забываю о ней, поглощенный думами о своем безрадостном будущем. В какой-то момент замечаю, что моя соседка склонила голову и смотрит в экран лежащего на коленях мобильного. Но экран черен – девушка просто спит. Причем, опустила голову так, что длинные черные волосы закрывают лицо: глаз не видно. Зато с моего места виден экран мобильного телефона, тщательно скрытого под столом.
Думаю, что ее, вероятно, выгнали из дома и ей негде ночевать. У меня немного денег, но ей на однодневную аренду квартиры неподалеку от центра города хватит. Сам я могу поспать пару часов в аэропорту.
Встаю. Мимо проходит толстая уборщица, обладательница лица среднестатистической, дважды рожавшей, сексуально и финансово неудовлетворенной уроженки здешних мест. С сожалением и пренебрежением смотрит на спящую девушку.
Я хочу оставить спящей красавице крупную купюру – на однодневный съем квартиры ей хватит. Но потом задумываюсь: а если здесь что-то другое? Может, поел человек в последний раз, принял снотворное и – все? Потом затаскают по следственным комитетам и прокуратурам. Кто такой, зачем оставил деньги? Фемида, она же не случайно с повязкой на глазах. Мясников уровня мировых войн, заказчиков политических убийств, руководителей и организаторов сетей наркокартелей, именитых растлителей Фемида не видит. Они попадают лишь в поле зрения отдельных бесстрашных журналистов, которых затем уничтожают. Правосудие подобно Афине Палладе, организовавшей суд над Орестом, который оправдал последнего за убийство собственной матери. Древние греки намекают: кто организовывает суд, тот и влияет на судебное решение. А эринии? А им предоставили отдельную пещеру под Акрополем и обеспечили воздаяние почестей. А какой еще бывает коррупция? Ну, убил человек родную мать, ну, с кем не бывает? Вот вам недвижимое имущество (пещера), вот вам уважение и почет (жертвоприношения). Хотите, вас перестанут называть гневными эриниями и будут звать милостивыми эвменидами? А кто-то еще верит, что миф про Ореста – просто миф…. И да, древние греки отлично понимали, что преступники никогда не раскаиваются. Оттого эринии их сводили с ума. В раскаяние преступников не верили древние греки. И правильно делали.

Захожу в туалет и выхожу из ресторана. Шагаю на подъем, на север. Улица имени известного художника. Кафе, пивные…. Несколько часов назад здесь кипела жизнь. Сейчас одинокий пожилой сторож, уткнувшись в экран мобильного, коротает здесь свои пенсионные дни. На гравюрах Гольбейна Младшего к земному концу людей ведет скелет. А в наше время их куда быстрее подводит к могиле короткое видео. А мне еще шагать и шагать. Подошвы ног болят еще сильнее, но я, вполголоса, понукаю себя: «Шагай и не жалуйся, шагай и не жалуйся! Нецелеустремленный, закомплексованный, не понимающий и не знающий жизни кусок биомассы! Шагай! Да, у тебя здесь есть приятели и родственники. Но ты ничего из себя не представляешь. Ты им не интересен. Шагай! Человек человеку – волк. Будет выгода, помогут. Нет выгоды – ты никто. Hast du was, bist du was, человечество так живет, и только ты так поздно поумнел. И, уж если ты такой никчемный и ненужный, то вспомни еще одну немецкую пословицу - Wer's nicht im Kopf hat, hat's in den Beinen, «дурная голова ногам покоя не дает». Про тебя, неудачник. Шагай! Будешь топать всю ночь, нет у тебя здесь собственного дома. И желающих помочь тоже нет. Шагай!».

Захожу в закусочную. Компании иностранцев. Молодежь. Пара – толстозадый, с бритым затылком, в черной куртке, смотрит, как вкушает трапезу его дебелая любовница в белой блузке и синих джинсах. Быстро вскакивают с места и уходят два подозрительных типа в гражданском – то ли из органов безопасности, то ли из организованной преступной группировки. Ведь они часто похожи друг на друга – и настороженным выражением лица, и быстрым пострелом глаз. И уверенностью в собственной безнаказанности.

Ем мало. Впереди еще целый день, и меня не радует перспектива провести его в поисках туалета.

Чтобы скоротать время, захожу в аптеку. Есть ли презервативы со вкусом клубники или банана? Девушка в белом халате смущенно-оскорбленно отвечает: «Посмотрите сами вон в том шкафчике». Мда, с таким ханжеским отношением к сексу эта нация никогда не станет многочисленной. Хорошо известно, как эти святоши ведут себя по вечерам, после работы.

…Прохаживаюсь по центральному проспекту. Славяне (…понаехали!...), курьеры-индусы, продавцы цветов – без национальности, без роду, без племени (бизнес не признает ни веры, ни идей, ни наций). Ночной клуб. У входа – толпа курящих страдальцев: по закону курение в помещении карается штрафом. Предложение одного государственного мужа, который безуспешно пытался оставить след в медицине, зато нашел себя в законотворчестве. Пьяные возгласы, глухие отзвуки ритмичной поп-музыки (… «Этот стон у нас песней зовется….»), девушка в черном, короткая юбка. Проститутка. С деланным безучастным видом смотрит по сторонам. Рядом – белое авто. Когда я пройду мимо ночного клуба через полчаса, не будет ни белого авто, ни девушки в черном.

Еще один клуб. Здесь потише. Зато у дверей – огромный бродячий пес. На ухе – красная бирка. Видимо, ответственные лица серьезно полагают, что если пес отловлен, стерилизован и прочипирован, то на людей он не нападет. Между тем, собака у входа замечает меня и, с некоторым запозданием, начинает лаять. Ускоряю шаг. Не зря – пес трусит за мной на некотором расстояние и громко лает. Перехожу перекресток. Собака отстает. Ничего не скажешь – европейская столица! Самое главное – безопасная, как любят себя успокаивать ее жители-азиаты. Мэр обещал два питомника. Ну-ну, как бы не стало так, как с новыми станциями метро.

Не чувствую ног. Иду в направлении кафе, которое начинает работу с раннего утра. Улица, названная в честь второстепенного революционера. В окне – та самая девушка, из греческого ресторана. Ну да – некуда идти, и она, как и я, вынуждена искать работающие ночью кафе и забегаловки.

Сажусь за столик, заказываю. В последний раз я был здесь девять лет назад. Один приятель студенческих времен пригласил меня тогда ранним утром. Хотел помочь мне найти работу. «Ты только дай зеленый свет, я поговорю с теми, с кем надо, и тебя примут на работу». Речь шла об одном госучреждении, которое свою профессию сделала доступной лишь для касты избранных. Попасть туда можно было лишь по знакомству. Можно было попытать судьбу и законным способом: сдать письменный и устный экзамены. Я так и поступал – раз шесть. Но всякий раз меня срезали на устном экзамене. «Если у нас нет диаспоры в данной африканской стране, стоит ли нам открывать там посольство?» – спрашивала меня конкурсно-аттестационная комиссия. «Разумеется», – отвечал я. Ведь это лишний голос в нашу поддержку в международных организациях, это новые партнеры по бизнесу, распространение собственного влияния. «У нас другое мнение на этот счет», – отвечали мне. А потом, через месяцы, я читал в прессе, что в нескольких африканских странах были открыты диппредставительства. Иди и пойми их, людей, озабоченных получением льгот, премий и поблажек.

Смотрю на девушку с длинными черными волосами. На ней черные брюки и белый костюм в черную полоску. Деревенщина. Она тоже смотрит на меня. Поначалу я не замечаю на ее столе стакан с водой. «Бедная, – думаю я, – у нее даже нет денег на кофе». Кофе в данном заведении дорогой – рядом центральная площадь города. А по логике торгашей все, что в центре столицы, должно быть дорогим. И недвижимость, и кофе. Но не человеческие души. Души должны быть дешевыми. Много раз я цитировал для торгашей всевозможных мастей и цветов слова об одном деятеле Французской революции: «Его можно было купить, но невозможно было собрать такую сумму». Всякий раз мои визави резко реагировали на эту цитату: «Ну, таких дорогих людей в природе не может существовать». Может, милые мои инфантилы, может.

После пятиминутных раздумий решаюсь подойти к незнакомке.

 – Извините, я видел вас вечером в греческом ресторане. Вы сидели рядом.

– Да, я вас тоже помню.

– Ничего, если я подсяду к вам?

– Не вижу в этом ничего плохого.

Беру свой плащ и кофе, сажусь напротив длинноволосой брюнетки.

Начинаем общение. Она, действительно, из провинции, из второго по величине города. Ищет работу. Ее пригласили на собеседование в одну государственную структуру, на собеседование. Она его не прошла, но такси в родной город было только на следующий день, и ей пришлось остаться на ночь.

–  У меня в столице нет дома, – говорит она.

Какое совпадение….

Потом она рассказывает о своих родителях, живущих за границей. О брате и сестре, у которых свои семьи.

– Если я продам свой четырехкомнатный дом, то, думаю, смогу купить что-нибудь в столице.

– На окраине, да и то вопрос, – отвечаю я.

– Мне нужен дом в столице, эти путешествия на такси так утомляют.

Я рассказываю, что приезжаю на работу утром и уезжаю вечером. Тоже из провинции, два часа езды. Четыре часа суммарно провожу в пути. Разведен, два ребенка.

После слов о разводе она слабо реагирует на мои сдержанные и немногочисленные комплименты. В профиль ее нижняя челюсть похожа на волчью. Я спрашиваю у нее разрешения, заказываю для нее кофе, круассан с клубникой.

Оказывается, у нее нет трудового стажа более одного месяца на одном месте, хотя она работала в магазинах и организациях. Образование – математик, выпускница педагогического университета. Работала кассиром…. Жалуется, что в мэрии ее заменили родственницей одного чиновника.  Не удивляюсь - omnius bipedum nequissimus, из всех двуногих человек – самое мерзкое существо. Этот же чиновник потом будет убеждать нас в том, что в стране восторжествовали справедливость и меритократия. Вспоминаю собственное стихотворение:

Противен мне капиталист-философ,
Пока на свете голод не изжит,
Пока ребенок просит подаяния.
Меня от мира этого тошнит.

Противны мне гляйхшальтунг, новоязы,
Апартеид,  террор и геноцид,
Я также враг трусливых, глупых наций.
Меня от мира этого тошнит.

Противны мне имущих власть гримасы
И обыватели, чья совесть вечно спит,
Не доверяю я торговцам от науки.
Меня от мира этого тошнит.

Противны мне священник-извращенец,
В погонах лгун, чиновник-паразит,
Циничные  мещанки-проститутки.
Меня от мира этого тошнит.

– Я закончила педагогический, но такое ощущение, что к его выпускникам относятся пренебрежительно.

 – Так было, но сейчас никто не смотрит на диплом. Смотрят на опыт работы, на знания, на быстроту мысли, на восприимчивость к новым идеям.

Пытаюсь поддержать новую знакомую, говорю, что поинтересуюсь насчет конкурсов и вакансий. Она продолжает настаивать: «Без знакомств ничего не получится, здесь везде нужны знакомые». Вспоминаю слова деда: «Тебе нужен толкач». Без толкача, на пятом десятке, ты – старший сотрудник. Дед сам ничего не предпринял, чтобы найти такого толкача или самому стать им, но от этого смысл его слов не меняется.

Девушка напротив снова жалуется: работодатели везде обманывают. Для низшей ступени государственной службы нужен стаж в один год. А где его взять, если на работу не принимают?
Я деликатно не спрашиваю, как у человека к сорока годам нет годового стажа и, наоборот, пытаюсь подбодрить, мотивировать словами Уолтера Бэджэта.

– Самое высшее наслаждение – сделать то, что, по мнению других, вы сделать не можете.

Нулевая реакция.

Маленькая стрелка двигается к девяти. Мне нужно идти. Брюнетка с волчьей нижней челюстью ждет такси. Мы обмениваемся телефонами, расстаемся. Кофе она выпила, клубнику съела, круассан не доела. Я оставляю ей небольшую сумму, около 25 евро.

 – Это вас ни к чему не обязывает, это – по-дружески, по-человечески, – говорю я ей.

Она благодарит.

Вечером звоню ей, чтобы узнать, как она добралась до дома. К моему удивлению, она несколько раз  переспрашивает, кто на линии. Напоминаю ей о себе. Оказывается, она ждала звонка от таксиста. Значит, еще не уехала. И мой номер не зафиксировала. Я растерян. Впрочем, чего я ожидал? Зачем ей разведенный  мужчина, рано поседевший («вы выглядите старше своего возраста»), без кола, без двора? Кому нужна голь перекатная? Физически непривлекателен: оттопыренные уши, кривой нос, отсутствие зубов. Не говоря о работе – ни связей, ни влияния. «Не дави на жалость», – говорила в таких случаях моя бывшая жена. Но я и не давлю – лишь констатирую факты.

Через несколько дней звоню провинциалке снова. Хочется продолжить знакомство (да, да, желание женской плоти, отсутствие секса в течение последних трех лет).  Я намерен сообщить ей, что в субботу, на праздник, намерен приехать в ее родной город. Но реальная жизнь обрывает нить моих фантазий.
Она, в очередной раз, не узнает меня сразу и поясняя: «Я сейчас в магазине», сразу спрашивает:

 – Вы нашли для меня работу?

Отвечаю, что еще нет, но ищу. Делюсь своим намерением приехать к ней в гости.

 – Я вас совсем не слышу, – все тем же спокойным, негромким голосом отвечает она.
До этого все было слышно. Как только я заговорил о приезде, в линии появились помехи. Все ясно. Я кладу трубку. Очередное подтверждение моей несостоятельности – как мужчины, как профессионала, как лидера. Но зачем мне ехать в город, с которым у меня связаны неприятные воспоминания: оттуда родом первая моя подружка – истеричка, эгоистка и лицемерка. В этом же городе умерла моя мать. Что за мазохизм? Зачем эта аутоагрессия, этот селфхарм?

Вспоминаю, что сегодня – день святой Ирины. Двадцать пять лет назад, в этот день, я профинансировал отпуск своего приятеля и девушки, в которую был жутко влюблен. Сначала они спали в соседней каюте, потом – в соседнем номере. А я был рядом и не понимал, зачем и как все это происходит со мной. Как не понимаю и сейчас – ведь история с похожей на волка безработной брюнеткой могла иметь продолжение….