Выход

Синенький грузовичок впереди то и дело чадил — вонял едкой химией, — и чёрный дым клубами оседал на капоты соседних машин.
Водитель позади нервно постукивал пальцами по баранке и высматривал хоть какую-то подвижку. Напрасно.
Теперь он просто смотрел вперёд и ждал, когда отпустит — когда сможет отвлечься, разжать пальцы на руле. В прошлый раз это случилось благодаря птицам — огромная стая возникла ниоткуда, шумно пронеслась над колонной.
Он следил за их мелькающими силуэтами и машинально принялся считать.
Досчитал до шестнадцати, когда стихли их пронзительные крики и бумажный шорох крыльев. Лебеди, наверное. Или утки. Гуси. Нет, что-то большое.
«Сейчас бы вместе с ними полететь. Бросить эту железную никчёмную коробку и полететь.»
Всплеск неожиданного движения, поднятый птицами, длился недолго. Волны затухли, предоставив статике её законное место.
Погода хамелеоном подстроилась под общее оцепенение. Ни дуновения ветерка.
Мужчина лет пятидесяти пригладил седые, длинноватые волосы, покашливая от очередного облака чёрного дыма — выхлопа надоевшего всем грузовика.
Бутылка у ног, на коврике, звякнула, напоминая о себе. Жена, сидевшая рядом, открыла глаза и, посмотрев на него, медленно покачала головой — нет. И беззвучно, одними губами: «Не стоит».
За эти два дня колонна сдвинулась несколько раз — и всякий раз метра по два, не более.
В моменты остановки колонна взрывалась какофонией гудков.
Каждый сигналил, вымещая на клаксоне обнажённые нервы и объясняя миру свою смертельную усталость, изнеможение и запредельный уровень стресса.
— Есть покурить? — Кудрявый мужик лет тридцати из соседней машины слева опустил стекло и высунулся, вынужденно изогнувшись.
Он смотрел вопрошающе, выглядывая снизу вверх.
Редкий луч бледного солнца, пробившийся сквозь плотную облачность, выхватил его лоб — высокий, изрезанный морщинами. Худое лицо с жидкой бородкой завершал капризный рот с тонкими губами, на углу которых вспыхнула простуда.
— Не-не, не курю.
— Будь другом, спроси дальше, а? Не могу уже. — Он сложил руки молитвенно, и седовласый водитель ощутил смесь жалости и раздражения. Но кивнул. Приоткрыл окошко со стороны пассажира. Жена поморщилась, но промолчала — лишь подтянула повыше серое кольцо шарфа, прикрыв ухо.
Поиск сигарет не занял много времени. Соседи справа, пожилая пара, охотно поделились — без лишних слов.
— Вот, держи.
Одна из ладоней кудрявого была испачкана — неровная полоса засохшей крови. След терялся в грязном рукаве выцветшей голубой рубашки. Он жадно принял в дрожащие руки три помятые сигареты. Одна просыпала табак — коричневые крошки осели на пальцах водителя.
Тот, не осознавая зачем, поднёс руку к лицу. Терпкий табачный дух с нотками пота — и накатило. Не образы — вспышки ощущений. Ослепительные точки. То, что впечаталось ненароком. Осталось спать в глубине — до тех пор, пока правильный ключ не откроет кованые ворота в каземат, где они маются.
Яркий свет пробивается сквозь крону дерева, рисует на светло-охристой дороге ажурные тени. Они колышутся. Жара. За парапетом синеет море. Ветер ласкает лицо. И запах... почти такой же. Почти. Запах несуществующих воспоминаний. Образ, сотканный из многочисленных клишированных осколков — прочитанных когда-то текстов и просмотренных фильмов. Разум подал это ложное воспоминание как мостик в твердый мир, чтобы выбраться из болота, что до пояса поглощало его. Поглотило.
— Спроси у него, есть ли сигнал на телефоне, — жена подала голос, тихо, почти неслышно за очередным рёвом вонючего грузовика.
Не только ему это опротивело; из соседней Вольво по правую руку, где он выпрашивал сигареты по просьбе кудрявого, раздалась отборная брань.
— Давно нету, да и разрядился телефон почти. — Часть выдохнутого табачного дыма заполнила и его салон. Жена замахала руками, и седой водитель поднял стекло повыше.
— Ой, извини. И спасибо за курево. Меня Борис зовут, ты откуда? — Сосед затушил сигарету, не стал выбрасывать — оставил окурок про запас. Перебрался на пассажирское, поближе к соседу, и протянул руку в окно.
Преодолев внутреннюю паузу, подбирая осторожно, словно пазлы со стола, нужные в этот момент слова, водитель бесцветно назвал имя и неопределённо обрисовал часть Питера (Юго-Запад), откуда они ехали. Твердо пожал сухую руку Бориса, а разжав пальцы, тут же тайком вытер ладонь о штаны, помня о полосе.
— О! А я с Московского района тащусь, Космонавтов. Мои месяц как уехали. Слава богу! Я к ним. Тут и думать не о чем, все знали, куда это идёт. Жалею, что раньше не выехал, ещё до взрыва. Блин, ведь понимаешь, твердил себе, жопой чувствовал, что надо ехать! Нет, дотянул. Когда ударило — и теперь воздухом нельзя, и теперь вот это вот всё. — Он медленно поводил рукой в окне, указывая на вереницу застывших машин впереди, как гид-экскурсовод, остановившийся около достопримечательности, рассказывает её историю.
— А где был взрыв? — Водитель задал вопрос, и они с женой вместе, внимательно и оцепенело, смотрели на кудрявого. Тот пожал плечами, облизнул сухие губы:
— Да хрен его знает. Сеть легла давно, даже «белые списки» не пашут. Точно неизвестно, но слухи ходят, что ракета упала где-то за Ладогой. Летела, ясное дело, сюда, но то ли сбили, то ли... без понятия.
Ты когда выехал? До сообщений?
Водитель почесал небритую щеку, вытащил правую руку из влажной ладони жены. Та свернула её в кулачок и засунула в рукав пальто.
— Мы тоже раньше уехали, поначалу нормально всё было, но вот встали. Про взрыв я тут в пробке услышал. Сильно разрушено всё?
На этот раз водитель чётко уловил. Борис смотрел на него точно так же, как те немногие, что заговаривали с ним раньше. В тот микросекундный интервал его глаза неясного цвета сменили выражение: четверть растерянности, четверть осуждения и половина жалости.
Хотелось схватить бутылку, сорвать пробку, запрокинуть голову — и пить. Пить долго. Булькать и глотать. Утонуть в водке.
Вместо этого он перевёл взгляд на жену. Её улыбка отозвалась автоматически — мягкое, сладкое эхо.
— Говорят, Выборгского района нет, там пожарища и дым столбом стоит. И дальше тоже, там обрушения. Фон повысился, но не особо. Там сразу оповещения пошли: покиньте место заражения, покиньте место... Вот, понимаешь, знал! Знал ведь, что раньше надо было!
— Ты уже говорил. Согласен. Но что теперь-то? Мы здесь. В ожидании.
Борис покопался в салоне и, прикурив окурок, снова показался в окне. Выдохнул дым предусмотрительно вглубь салона и продолжил:
— То, что наши ударили мощно в ответ, это я точно слышал. На Московской площади у Ленина постоянные сборища. Люди там делятся информацией, как сироты они там. Будто детей бросили и уехали.
Водитель не проникся метафорой, спокойно смотрел на кудрявого, докуривающего окурок до фильтра.
— А эти твари, суки поганые...
— Слушай, давай без этого, без политики, без ненависти. Надоело всё. Хуже нет. К чему теперь-то? Чем мы от этих птиц отличаемся?
— Каких птиц?
— Пролетела стая. Может, несколько часов назад. Не заметил, что ли?
— Ах, это... Я уж и не замечаю окружающее. Всё о детях думаю. Там ведь нормально всё должно быть, да? Как думаешь?
Борис выпрашивал у него ложную надежду. Водитель, не задумываясь, вступил в игру и равнодушно кивнул.
— Во! Я тоже надеюсь, с ними всё нормально. Там посёлок мелкий, южный — думаю, кому он нахрен сдался? Как только мысль эта приходит — беспокойство на время уходит.
Доеду, ничего. Правда, ехать тысяч пять почти. Тепло там сейчас, наверное...
Сказал — и на последнем слове осёкся, поймал себя на двоякой мысли, нехорошей.
Сравнение неверное. Они оба это заметили и, замолчав, смотрели вперёд на колонну. Кто-то впереди тоже курил, открыв окно; сизый дым вился из-под зелёной крыши маленького седана.
Водитель при упоминании южного посёлка тоже попытался вернуть, призвать ощущение-воспоминание, которое само по себе выскочило от запаха табака на ладони. Но нет. Оно появилось потускневшее, как старая чёрно-белая фотокарточка чужой жизни, и ускользнуло — падая с последнего этажа. Случайно выронил. Летело вниз, барахтаясь угловато.
— И интересно, что не все же бегут из города. У меня, например, соседи остались. И вообще дом не вымер полностью. О! Двинулись! Слава богу!
Поток автомобилей впереди задёргался. Машина Бориса среагировала быстрее соседской, но заглохла, дёрнувшись и клюнув носом. Завелась — догнала седого. Встали рядом.
В хаосе рывков и остановок тонированное заднее окно серого Опеля Бориса опустилось почти полностью — видимо, он случайно задел кнопку, борясь с заглохшим мотором.
Весь задний диван был заставлен коробками, ощетинившимися горлышками бутылок.
До того, как оно так же быстро закрылось, седой водитель успел заметить — и долго потом держал в голове мгновенной фотографией — содержимое до мельчайших подробностей.
Ящики, бутылки, продолговатые блоки сигарет, вакуумные упаковки еды, сложенные горками в пластиковых мешках, опять еда, начатый батон в коричневом пакете — тот раструбом открыт, заставив наблюдателя забеспокоиться: зачерствеет же.
Но два предмета особенно стояли сейчас перед его глазами. Они выбивались из общего хаоса незамысловатых вещей быта: предательски полуоткрытая коробка — и тёмный край пистолета: тот лежал неловко, но узнавался безошибочно. Рукоятка в кобуре. Внизу, под сиденьем. И куча украшений в коробке.
Брошенные в спешке, перепутанные нитки жемчуга, обнимающие спящие золотые цепи, блестят сейчас не на шеях дам на вечерних приемах, а в глубине мятой картонной коробки.
Как тот образ брошенных детей, что метафорически пытался описать Борис. Здесь было правдивее.
Жемчуг в коробке напомнил пузыри на воде — крупные, переливающиеся перламутром.
И тут же всплыло другое воспоминание: как они покидали город. Дом. Их квартиру.
Вспомнил, как оставил включённой воду — на кухне, в ванной, и душ тоже. Он скинул с полок полупустые флаконы шампуней — те, что они не стали брать с собой. Открутил крышки.
Уходили специально до того, как раковины и ванна переполнятся. Подгонял ещё жену. Точно не хотели мешать таинству рукотворного наводнения.
Решили не сжигать, как поступали некоторые вокруг. Наоборот. Своим наводнением потушить чужие пожары.
Жена плакала, но старалась скрывать от него слёзы. Отворачивалась.
Но он  видел её отражение в стекле.
Он посмотрел на жену. Та ответила немного сонным взглядом.
Медленно, чуть грустно, молча покивала головой, и он понял, что она тоже заметила эту картину и сейчас рассматривала свой снимок.
Борис перегнулся назад, через сиденья. Водитель наблюдал  его суетные движения. Не составляло труда понять — он укрывает то, что случайно открылось посторонним взглядам. Водитель был уверен: тот сейчас корит себя за недосмотр. Наверное, даже губу кусает.
Снова недовольные нервные гудки, но явно их меньше. Люди привыкали к ситуации.
Сбоку, за машиной Бориса, мужик в кричаще-красной толстовке стоял спиной к ним и очевидно мочился на обочину. Из дорогой легковушки перед ними вышел, накинув капюшон на голову, человек. Хлопнул дверью, открыл заднюю, достал объёмный рюкзак, с трудом поместил его на плечи. Водитель  так и помогал ему мысленно закинуть лямку на плечо.
Его спутница почти синхронно тоже достала светлую сумку. Снова хлопнули дверьми и, обогнув капот автомобиля, пошли вбок, в сторону обочины. Напоследок человек улыбнулся водителю — как мы это иногда делаем незнакомым людям, когда заметим, что за нами наблюдают.
Водитель с женой смотрели им вслед всё то время, пока те мелькали за силуэтами кузовов.
Он еще долго держал перед глазами этот последний образ улыбнувшегося ему человека. Дополнительный снимок в затертый, обветшалый альбом никому не нужных кадров.
С трудом втиснутый в прозрачный конверт, со смятыми углами, ведь он не влезал по размеру.
Они не закрывали окна. Осенняя погода расщедрилась слабым мелким дождичком, включились щетки, заелозив по лобовым стеклам. Капли и струйки воды стекали внутри по дверям, оставляя на чёрном пластике тонкие, хаотичные дорожки. Потихоньку наползали сумерки, намекая на скорую темноту.
С высоты поток автомобилей выглядел как змей, вытянутый почти по струнке, лишь ближе к голове делая дугу направо. Тело змея светилось и блестело фарами машин, как капельками воды. Красные, белые, желтые.
Кудрявый вернулся на пассажирское сиденье и подхватил разговор. Беседа естественно перешла к расспросам о собеседнике.
— А ты куда едешь?
Водитель помолчал — пожалуй, слишком долго; Борис подумал было, что тот пропустил мимо ушей его вопрос и желает, похоже, закончить вынужденную беседу, как тот ответил:
— Сначала думали на дачу поехать, недалеко тут, сотня с лишним километров. Но, похоже, надо дальше...
— Понимаю. Ты прав. Лучше подальше. Езжай, наверное, на юг. Ну, ближе в ту часть.
— А почему? Кроме климата, какая разница?
— Большая. Во-первых, крупные города, а во-вторых, политически так сложилось. От Северо-Запада и от центральных районов лучше подальше. Можно на Урал — поспокойнее. Но если честно… на юге выжить проще.
— Да ну. Если будут продолжать, а они будут, поверь, — то где ни укрывайся, достанут.
Кудрявый с сомнением скривился, пожал плечами:
— Чего так фатально-то? Им не выгодно. Никому не выгодно превращать всё в пустыню. К сожалению, да, дошло. Удары произошли. Но я думаю, договорятся в ближайшее время. С твоими мыслями так можно было и не ехать никуда.
Борис хотел еще что-то произнести, но ему помешал резкий удар — глухой и мощный.  Он оказался таким, что сложно было определить расстояние, откуда он идет. Но явно не близко.
На секунду у беседующих заложило уши, так что оба принялись открывать рты, подобно рыбам в глубине, чтобы снять давление.
Потом автомобили подпрыгнули, встряхнув вещи внутри, кое у кого разбросав их по салону и вызвав отчаянный звон стекла. Следом, как в ненастную погоду — почти органично вписываясь в осень — поднялся сильный ветер, а если точнее, долгий, шквалистый порыв.
Воздушный поток нёсся, увлекая за собой листья, ветви и жидкую грязь, тут же облепившую машины.
Где-то камни, что неслись в потоке, разбили стекла, но автомобиль Бориса и его соседа не пострадали. Разве что грязь. И минус один задний фонарь.
— Однако! Ты как? Всё нормально?
Как только ветер стих, Борис открыл окно и окликнул соседа. Тот приспустил стекло наполовину. Лицо его ничего не выражало. Никаких эмоций.
— Всё хорошо. Взрыв, что ли?
— Уверен, что да. Со стороны Питера. Слушай, может, давай со мной рванёшь? В посёлке найдём тебе место, не волнуйся. Да, да, понимаю, наша проблема сейчас — дальше поехать. Но помяни моё слово — сейчас задвигаются. Кто-то испугается и пешком пойдёт, и поток на дороге постепенно разрядится. Надо только чуть выждать. Стратегия такая — ждать и бежать. А? Давай!
— А если не проехать будет по дороге? Что-то мне подсказывает, что многие просто побросают всё.
— Ну, тогда пешком пойдём в начало колонны, а там найдём, на чём поехать дальше.
— Сейчас подожди, мне надо у жены спросить.
Он сказал и закрыл окно. Грязь на стекле потекла вертикальными потёками. Темнота совсем окутала дорогу, только фары машин бросали отсветы на редкие, местами повалившиеся лесопосадки по бокам.
— Как ты думаешь, милая? Слышала, что он предложил?
Жена лежала на кресле, повернувшись к нему набок. Смотрела спокойным — даже слишком спокойным для таких обстоятельств — взглядом. Тёмно-синие глаза блуждали по нему.
— Ты уверен, что хочешь этого? — Её слова невесомыми облачками парили в салоне.
Он потёр небритую щёку, посмотрел механически в зеркало заднего вида, словно больше хотел подтверждения от себя, чем от неё.
— Не знаю. Но я думаю, что это выход. Побег от моей нерешительности.
Она протянула к его щеке прохладную ладонь. Поводила по жёсткой щетине.
— Ты всегда такой был. За это я тебя и люблю. Не бежал рядом со мной, не убегал суетливо вперед, а шел чуть отстав.
Нет, ты не опаздываешь. Ты думаешь, прикидываешь варианты. А как иначе-то в жизни? Ты сомневаешься, ищешь. В итоге находишь.
И я уверена, что ты уже всё решил. Даже не волнуйся, мы всегда будем вместе. И если ты уверен в решении, то дальше — точно.
Он, ни минуты не медля, ответил:
— Отличная мысль.
Отвернулся и, открыв окно, бросил Борису:
— Мы согласны. Давай выбираться.
Борис наблюдал за соседом с настороженным интересом. Он неуверенно кивнул в ответ:
— Не пойми неправильно, извини... но почему ты всё время говоришь «мы»? Ты же едешь один.
Водитель внимательно разглядывал Бориса — казалось, не мигая, хотя в темноте могло и померещиться. Потом, так и не отвернувшись, закрыл окно.
Борис отвёл взгляд первым.
Водитель уставился на дорогу поверх руля. Потом молча посмотрел на жену.
Она улыбалась такой светлой улыбкой, что наворачивались слезы.
— Вот мы и опять одни, милая.
— Да, дорогой.
Он потянулся к бутылке. Выбившаяся из-за уха прядь упала на щеку, очертив ленивый полукруг. Красные фонари синего грузовичка ударили отсветом по стеклу, обрисовав изогнутую вытянутую форму.
На ощупь он открыл прохладную, невесомую пробочку — такую же легкую, как и само решение.