Наблюдатель птиц

 
Они прилетают в сумерках. Сидя на покосившейся скамейке, затонувшей одним краем в высокой траве, как забытый в прибрежных камышах детский плот, я жду их, пока пустошь медленно погружается в темноту.  Сколько их ни высматривай – над тихими огнями городка, засыпающего внизу под холмом, над острыми винтами ветровых генераторов за дальним полем, над полосой заката среди облаков, медленно превращающихся в ночной дым – они всегда прилетают из ниоткуда. Что-то промелькнет перед глазами, на мгновение затмив вечерний свет: не то тень, бесшумно скользнувшая по траве, не то воспоминание – и вот они уже здесь. Если бы ты сидела рядом со мной, я бы спросил тебя, какими ты их видишь? Сколько у них голов и сколько крыльев?  А может быть у них и нет крыльев, и они летят, извиваясь в воздухе, как китайские драконы?

Птицы, или чем бы они ни были, прилетают сюда умирать.

Одни скользят над самой землей, задевая крыльями темные волны вечерней травы, и, достигнув на излете незримой границы, рассыпаются пеплом, сразу уносимым ветром. Другие напоследок взмывают к самым облакам и падают камнем с головокружительной высоты. Иные летят, истекая кровью, сочащейся из каждого пера, и окропляют землю взмахами отяжелевших крыльев. Я стираю пальцами с лица еще теплые брызги.  Иные кажутся сложенными из белоснежной бумаги старательными детскими руками, и, скользя хрупким оригами к таинственной черте небытия, становятся все прозрачнее и прозрачнее.  Птицы прилетают сюда стаями, исчезая одна за другой, как искры над костром, и неразлучными парами, перекликаясь напоследок тоскливыми голосами, и поодиночке – чаще всего поодиночке. Иногда птица канет в вечную темноту так быстро, что ее и не разглядишь. А иногда еще долго маячит в сумерках, как монетка, тонущая в колодце, никогда не исполняющем желаний. Иные до последнего борются с ветром, несущим их к неизбежности.  Иные стремятся на пустошь так, словно облетев полсвета наконец возвращаются домой.

Я ухожу, когда гаснут последние огни заката. От пустоши до городка полчаса спокойным шагом вниз с холма. Главное не забывать следить за временем, чтобы не опоздать на микроавтобус, а то такси обойдется недешево. Но слишком спешить и потом торчать на остановке тоже ни к чему. Прямо через дорогу — бар с живой музыкой, где вечерами, особенно по пятницам и субботам, полно пьяных. Они толпятся перед входом, галдят, дымят, криком выясняют отношения лицом к лицу и по телефону, а к тому же всегда найдут повод с тобой заговорить. В эти дни я стараюсь прийти на остановку минута в минуту, чтобы сразу прыгнуть в микроавтобус. По дороге в клинику мы колесим по городку и подбираем уборщика и трех санитаров. Ребятам повезло больше, чем мне: их тихие улочки давно спят мирным сном.  В автобусе шестнадцать мест, личного пространства хватает каждому: мы все сидим на разных сиденьях, никто ни к кому не пристает с разговорами. У водителя негромко играет радио – волна старых хитов. Он включает его не для пассажиров, а для себя, поэтому музыка звучит ненавязчиво: кажется, что ты просто подслушиваешь звуки чужой жизни, подобно тому, как подсматриваешь из окна за редкими прохожими. Мне нравится проезжать через наш городок в этот поздний час. Нравится, что так мало людей и машин, нравится, как мимо проплывают закрытые ставнями витрины, пустые автобусные остановки и перекрестки.  Я часто ловлю себя на мысли, что так бы и ехал до самого рассвета. Доктор Ким прав: ночные смены — это тоже часть лечения.  Я думал, что буду долго к ним привыкать, но нет. Лучшего времени для работы не придумаешь: с одной стороны можно забыть обо всей этой дневной суете, а с другой — пациенты полуночники не дают скучать и замыкаться в собственных мыслях. Мои обязанности в клинике простые: приносить закуски, чай и тосты тем, кто пропустил ужин, убираться в палатах, менять постельное белье, или просто подойти к пациенту, если сестры заняты. Но главное — это, конечно, разговаривать с людьми и слушать их, когда они хотят выговориться.

Первым делом я направляюсь в палату Мэг или «Бабули с паззлами». Она никогда не ужинает по графику и просыпается как раз к началу моей смены. «Пожалуйста, проверь подошвы», — говорит она всякому, кто к ней заходит. Голос у нее нисколько не скрипучий, и если бы я услышал ее по телефону, я никогда бы не дал ей девяносто. Вытягивая хрупкую и сухую, как у старой черепахи, шею, она щурится, разглядывая мои кеды. Мэг всегда смотрит людям под ноги. Я поворачиваюсь к ней спиной и по очереди показываю обе подошвы.  Но Мэг все равно не прикоснется ни к еде, ни к чаю, пока я самым тщательным образом не проверю все четыре колесика своей тележки. Мы ищем кусочки пазла, которые мог к ним прилипнуть. Так повторяется каждую ночь.  «Поищи, пожалуйста, в переулке за магазином, — наконец просит она, убедившись, что паззла нигде нет. — В коробке полторы тысячи кусочков. Их могло унести ветром. Сегодня такой ветер, знаешь. Главное, чтобы не в водосточную решетку». Только после того, как я обещаю, что непременно поищу каждый кусочек, Мэг принимается за тост с джемом. Но когда я направляюсь к двери, я всякий раз ощущаю спиной, как она провожает меня настойчивым взглядом. 

На самом деле я давно привык к маленьким причудам пациентов. У кого из нас их нет? За год, что я здесь работаю, с каждым из них меня установились свои ритуалы общения, и причуды этих людей тоже сделались неотъемлемой частью наших ритуалов. В четко заведенном порядке действий есть что-то успокаивающее, он тоже составляет часть лечения.  Даже такие мелочи, как добавить определенное количество молока и сахара в чай или кофе, намазать маслом тост и положить на блюдце печенье — все это ритуал. Я чувствую, как человек следит за моими руками и радуется привычным движением, как знакомым песням по радио. Я вижу в его глазах покой.

 Как быстро пролетело время! Кажется, только вчера я сам был пациентом и бесновался в четырех мягких стенах, и вот в прошлый понедельник доктор Ким и все коллеги устроили маленькую вечеринку в честь моей первой годовщины работы на полную ставку. На следующее утро доктор Ким сам подвез меня на машине, и мы с ним болтали перед домом пока не рассвело.  Он сказал, что я проделал огромный путь, и что может я даже сам не до конца сознаю какой.  Но самое важное, чтобы я никогда не терял ощущения, что я помогаю пациентам, а они помогают мне. И он прав — только благодаря этой взаимопомощи я и чувствую себя здесь на своем месте. За год я действительно сумел найти общий язык со всеми полуночниками, даже со Старым Засранцем. Только не подумай, что я тут раздаю больным старикам обидные прозвища. Он сам мне так представился в первый же день знакомства: «Никаких мистер-сэр, малец. Зови меня Старый Засранец». Он любит всех подковыривать, такая у него натура. Но у нас с ним свои фишки — я знал его еще когда сам был пациентом, поэтому не обижаюсь, если заодно с остальными достается и мне.

– Эй, Нейт, – орет он через весь коридор, чуть только завидит мою тележку с подносами – Запили нам адский угар, парень!

Он принимается трясти остатками волос, бренчать рукой по невидимым струнам и двигать по воздуху скрюченными пятнистыми пальцами, изображая аккорды.

– Поджарь нам жопы, сынок! Поджарь нам жопы! – разносится по ночному коридору эхо его голоса.

Если я мою пол в его палате, старик, бывает, следит за каждым моим движением, хмуря брови и саркастически улыбаясь. Он неодобрительно покачивает головой, а потом, сделав вид, что потерял терпение, выхватывает из рук швабру.

 – Да что, с тобой, малый! – набрасывается он, направляя на меня конец ручки, как дуло ружья. – Хватит играть в уборщика, сцена плачет! Вставь ты эту штуку доку в задний проход. Там ей самое место. Давай я тебя научу. Всему вас учить надо.  Вот так, док, вот так, – тычет он рукоятью в невидимый зад, – Покажи кто ты есть на самом деле, парень! Даешь настоящего Нейта Уиндхендса! 

Угомонившись, старик принимается за ужин – совсем детскую порцию фруктового пюре – и болтает со мной как ни в чем не бывало. Рассказывает о последних выходках лунатика из соседней палаты, или вспоминает, как колесил в молодые годы на мотоцикле по Италии. Напоследок Старый Засранец треплет меня по плечу костлявой, невесомой как перо рукой, и просит не обижаться, но перед тем, как я уйду, обязательно шепнет на ухо с заговорщической улыбкой: «А все-таки Нейт Уиндхендс был богом».

Как я уже сказал, я и не думаю обижаться, и давно не реагирую на имя Нейта Уиндхендса. Точнее сказать – не отождествляю его с собой. Нейта больше нет и жалеть тут не о чем. Доктор Ким говорит, что самая большая победа меня как пациента и его как врача в том, что теперь я могу смотреть со стороны на картину мира, которую создал себе Нейт.

Так кем все же он был, этот Натаниэль Уиндхендс?

«Я прибой, уносящий в простор океана всех тех, кто сел на мель в своих душах»
«Я невообразимый мастер воображаемой гитары»

В начале лечения, по заданию доктора Кима, я исписал несколько листов подобных определений, которые Нейт Уиндхендс охотно давал самому себе. Ребячливых? О да. Нарциссических? Чертовски. Нейт был тяжелый случай. Однако, что ни говори, а у этого парня была своя философия, и он действительно жил воздушной гитарой. Ее называют видом сценического искусства, и, пожалуй, оно ближе всего к пантомиме: отвязные ребята двигают по воздуху руками, имитируя движения настоящего гитариста на концерте. В рамках терапии мы с доктором Кимом пересмотрели все национальные и международные чемпионаты – это давало хороший повод порассуждать о музыке и вообще о творчестве, что, кстати, мне очень помогло. Но я сейчас не об этом. Так вот, все эти ребята воздушные гитаристы, при всем их таланте и огромных залах, которые они собирают, по большому счету просто дурачатся под любимые песни. А Нейт Уиндхендс был музыкой сам. Резонатором его гитары была пустота в душе, лишенной твоей любви и близости. Ее струнами – нити живых энергий, из которых, как говорят физики, соткана вселенная. Что же касалось бренного физического тела, то оно было своего рода бюджетным усилителем с педалью. Но ведь дело не в дорогих электронных примочках и внешней мишуре, верно? Нейту не нужен был ни яркий парик и наряд со стразами и блестками, ни косуха в заклепках, ни клетчатая рубашка на выпуск и очки в пластмассовой оправе. Для хорошего концерта требовалась только такая одежда, чтобы ее можно было сорвать с себя одним рывком, как чехол с инструмента. Ему не требовалась ни фонограмма, ни динамики вышиной под потолок, ни подвесные прожектора. Все, что было нужно, чтобы достучаться до людских сердец – это кричать. Кричать так, чтобы надрывалась каждая клетка твоего существа. Кричать так, чтобы оказавшиеся поблизости собаки срывались с поводков и удирали, поджав хвосты, или валили хозяев с ног, захлебываясь лаем. Кричать так, чтобы прохожим, звонящим в полицию и скорую, приходилось отбегать на полсотни шагов, вжимая телефон в одно ухо и затыкая пальцем другое. Кричать так, чтобы ртом пошла кровь вперемешку с пеной, и разом опорожнились и мочевой пузырь и кишечник, а от падучих конвульсий потом неделями заживали по всей голове ушибы и швы. Так умел играть только Нейт Уиндхендс.

Кто забудет его легендарный концерт в городской ратуше в день инаугурации мэра? А на центральной площади в канун нового года? А в церкви Пречистой девы и всех святых? За эти знаменитые выступления не присуждали ни премий, ни платиновых дисков; никто не вызывал Нейта на бис и не просил автограф, а после финальных аккордов виртуоза уносили на руках разве что санитары. Но Нейт поистине жил своей музыкой. Вместе с ней у меня внутри оборвались какие-то важные струны. Распрощаться с воздушной гитарой – не пустить по ветру перышко, положив его на ладонь. Мечта уходит из сердца, оставляя за собой цепочку кровавых следов.  Так уходил и Нейт Уиндхендс – шатаясь и размазывая по белым стенам кровавые отпечатки ладоней, брел, стиснув зубы по больничному коридору, чтобы раствориться в квадрате света в дальнем конце, вернув воздушную гитару тем, кто ему ее доверил.

Я ни секунды не сомневался, что с его уходом рухнет все, что я знал и любил. Но мир на удивление прочная штука и он не терпит пустоты. Нейт Уиндхендс навсегда ушел, но вместо него в моей жизни появился доктор Ким, и когда музыка воздушной гитары окончательно смолкла, в тишине я начал понемногу различать его голос. Даже когда окружающая реальность совсем теряла смысл, он продолжал сохраняться в его словах. Доктор Ким называл мою болезнь «синдромом потерянной души»: это когда кажется, что зашел за некую невидимую черту так далеко, что назад уже не вернуться.  Но доктор Ким объяснил, что первый шаг к исцелению – это понять не только куда Нейт Уиндхендс ушел, но и откуда он пришел. Сеансы его терапии были тоже своего рода песнями: он донес до меня, что Нейт Уиндхендс   просто вернулся в тот свет, из которого изначально явился. А этим светом была ты и мои воспоминания о тебе. Они будут со мной пока я есть.

Это чистая правда и нет ничего стыдного, чтобы в этом признаться, как нет ничего стыдного и в том, что я так часто продолжаю о тебе думать. Ты бы, наверное, очень удивилась узнав это, ведь за все время мы едва перекинулись несколькими словами. Клуб «Галактика», каждый четверг с шести до девяти, помнишь? Это место можно смело записать в свидетельстве о рождении Нейта Уиндхендса. Он появился еще в ту пору, когда вы снимали зал для репетиций на нижнем этаже. Я жил только этими четвергами и могу без преувеличения сказать, что не пропустил ни одной ноты твоего голоса.   Сквозь визг кофемолки, шуршание попкорна, звон кассы, куда я ссыпал мелочь, сквозь пшиканье открываемых банок, и болтовню у барной стойки, за которой я согласился бы работать и задаром, только чтобы быть поблизости – я не переставал слышать тебя из-за закрытой двери зала. Я не думаю, что кто-либо в этом мире был способен так глубоко слышать другого человека. Я не пропустил ни одного куплета и припева, ни одного вокализа, ни одного твоего всхлипа из темноты под лестницей, куда ты убегала выплакаться после очередной неудачной попытки. В моей группе ты бы не плакала никогда. Просто надо было создавать такую музыку, чтобы она гармонировала с твоей душой. Пусть я и не знал всех этих ладов и тональностей, но я знал, откуда музыка приходит и чем она является по своей сути. Я ощущал ее истоки своей генетической памятью, как клетки организма помнят изначальное море, из которого на нашу планету пришла жизнь. Какой бы далекой от творчества работой я не занимался, я знал, что у меня тоже есть талант. Я тонко чувствовал этот мир, такие его грани о которых, наверное, пишут только в сакральных текстах. Я воспринимал музыку как живой дух и знал, как стать ей самому.  Так родился Нейт Уиндхендс, и взяв в руки воздушную гитару вышел на сцену мэрии и городского управления, центральной площади и церкви всех святых, чтобы донести ее до тебя через вибрацию вселенной, в которой соединяется все сущее. 

Что ж, доктор Ким считает, что самым большим шагом было дистанцироваться от Нейта Уиндхендса, чтобы увидеть все эти его странные мысли со стороны. Все остальное, в том числе умение приспособиться жить в шуме и суете дня, как все нормальные люди, это просто вопрос времени. А пока мне хорошо, как есть – в покое ночных коридоров, среди тех, кто не спит и кому нужно говорить с кем-то, кто способен их выслушать. Я – слушатель, который тоже нужен этому миру. Я умею посмеяться, когда Старый Засранец снимает с невидимой стойки воображаемую гитару и торжественно протягивает мне. Что это, как не его способ общения, такого необходимого каждому из нас? А когда все пациенты успокаиваются и затихают в глубокой ночной тишине, я беру в игровой комнате коробку с пазлом и иду к Мэг. «Пожалуйста, проверь подошвы, – просит она, едва я вхожу в палату». Я придвигаю к ее кровати столик, и, высыпав на него паззл говорю, что подобрал все кусочки в переулке за магазином. Я учу ее, что для удобства лучше сначала собрать углы и рамку. Мэг осторожно притрагивается то к одному кусочку, то к другому, как будто боясь, что от касания ее пальцев они растают как снежинки. Мы вместе подбираем нужные фрагменты, пока за окном не начинает светать.

Как я уже говорил, доктор Ким доволен мной и как сотрудником и как пациентом. Идея вести дневник была моей собственной, и он полностью поддерживает ее. Стоило начать дневник уже давно, но я долго не мог найти подходящую форму. Кому как, а на мой взгляд обращаться к самому себе, или писать «дорогой дневник» как-то странно. Раз уж я не могу о тебе не думать, то и форма мысленных писем к тебе это самый естественный способ говорить обо всем важном. Для меня ты всегда останешься тем человеком, думать о котором можно так, словно пишешь в дневник. Может это и нельзя считать до конца нормальным, но Нейт Уиндхендс творил вещи и похуже.

Вот как-то так. Когда на утро после годовщины работы в клинике доктор Ким подвез меня домой, мы с ним долго болтали в машине и он спросил, не нашел ли я себе какое-нибудь хобби. Я ответил, что да: я наблюдаю за птицами.  Летом я начинаю смену еще засветло, поэтому их не видно. А вот осенью или зимой я специально каждый день выхожу из дома пораньше. Они всегда появляются из ниоткуда, прилетая к нам на пустошь умирать. Одни истекают кровью из каждого пера, другие мерцают призрачным светом. Иные спешат рассыпаться пеплом и разлететься во ветру, иные долго парят высоко над головой, широко распластав крылья в темнеющем небе, как будто пытаясь напоследок что-то увидеть или вспомнить. Одни до последнего борются с ветром, несущим их в неизбежность.  Другие стремятся на пустошь так, словно облетев полсвета наконец возвращаются домой.