Парадокс прозрачности

Это был особенный период времени для всех людей страны и особенно значимым  он стал для моих родителей.В августе ,мир пах густым маревом виноградников и переменами. Мои родители были молоды, красивы и полны той неисчерпаемой энергии, которая заменяла тогда слова о любви. Папа штурмовал университет, мама на практике постигала тайны виноделия. Их союз был крепким, но над ним дрожала тень — год назад они потеряли сына, и мой приход в этот мир был для них не просто событием, а тихой молитвой о спасении.
Я родилась в четыре часа утра. В ту самую минуту, когда на другом конце планеты тибетские монахи начинают свои первые мантры. Я вошла в этот мир под звуки невидимых молитв, крупная девочка весом 4.200, но странно, пугающе прозрачная.
— Ой, девочки, посмотрите, какие глаза! — воскликнула акушерка.
Я помню этот момент. Мой первый вдох не был криком, он был удивлением. Мои огромные ясно-синие глаза смотрели на белый кафель и маски врачей с одним единственным вопросом: «Что я здесь делаю? Почему я тут снова?»
Я была похожа на существо из иного измерения: абсолютно белые волосы, белые ресницы и кожа настолько тонкая, что сквозь неё, как по карте, можно было считывать всю венозную систему. Но главная трагедия случилась сразу — из-за роковой ошибки пуповина была обрезана слишком коротко. На животе зияла открытая рана, сквозь которую была видна сама жизнь, пульсирующая за пределами плоти.
— Ребенок может умереть в любую минуту, — таков был приговор профессора в республиканской больнице.
Меня назвали Светланой. Имя-свет, имя-прозрачность. Но, кажется, этого света было слишком много для хрупкого тела. Пока мама плакала в стерильной комнате, а папа разрывался между сменами на заводе и больничными лестницами, моя жизнь утекала сквозь ту самую рану.
Всё изменил один случай, который папа потом вспоминал как главный парадокс своей жизни. Пробегая по лестнице больницы, спеша на электричку, он был остановлен простой санитаркой.
— Подожди, — сказала она, глядя ему прямо в душу, хотя папа никогда раньше её не видел. — У тебя там ребенок умирает. Не на работу беги, а имя ей меняй. Поменяешь имя — вернешь жизнь.
Это звучало безумно для советского человека, но страх потери был сильнее логики. Через мастерскую завода, через личное распоряжение начальника цеха, папа совершил невозможное — за несколько часов он добежал до ЗАГСа и переписал мою судьбу. Светлана исчезла. В документах появилась Татьяна — имя из его одесской юности, имя-щит, имя-земля.
Когда папа вбежал в палату с новым свидетельством, там уже царил хаос. Профессор и медсестры замерли у моей кроватки в оцепенении.
— Это невозможно… Такого не бывает… — шептала медсестра.
В ту самую минуту, когда в ЗАГСе скрипело перо, регистрируя новое имя, моя рана начала затягиваться. Прямо на глазах у врачей ткани срастались, закрывая доступ к внутреннему миру, превращая смертельную уязвимость в уникальный рубец — мой личный знак выживания.
Папа потом долго искал ту санитарку. Он обходил этажи, расспрашивал персонал, описывал её лицо — но никто в больнице её не знал. Она просто появилась, чтобы дать мне ключ от этой реальности, и исчезла, как только «нейронный коннект» с жизнью был восстановлен.
Так началась моя жизнь. Жизнь, которая с первой секунды стала волшебной.