Метро ПапЕрба. Глава вторая

                Р + В

              Не все поступки человека можно понять, легко объяснить и простить,
           но всегда хочется его пожалеть. 

                1
     Кажется, в семьдесят седьмом году Валерия вышла замуж. Вероятно, в семьдесят восьмом и в восемьдесят первом родила детей. Старший ребёнок был назван Владимиром, младший – Елизаветой.   
     В восьмидесятом Алёшин женился на девушке, с которой три года вёл переписку из воинских частей, в которых находился в период срочной службы. Осенью восемьдесят первого у мужа и жены родилась дочка. Сорока восьмидневный отпуск давал папе возможность находиться в Кругловке почти всё лето. В свою очередь, это обстоятельство позволяло внучке подолгу оставаться в деревне, на радость бабушке Лили и де-душке Лёше, по выходе на пенсию проводивших в деревне летние месяцы года. Мать ребёнка приезжала в деревню в выходные дни и на время отпуска, и семья проводила время вместе.
     Однажды подросшие дети Алёшина и Валерии познакомились и стали встречаться. Его Надя, её Володя и Лиза в кампании с девочкой-ровесницей Катей играли в палисаднике дома Валерии, катались на сооружённых её отцом деревянных качелях на врытых в землю невысоких столбах, крашеных в цвет его гаража. Володя с Лизой и Катей приходил в гости к Наде. Они в очередь качались в гамаке, угощались конфетами бабушки Лили, лопали испечённые прабабушкой Прасковьей пирожки с повидлом и посыпанные сахарным песком плюшки.   
     Бывшие друзья стали воспитателями по родительской должности и в этой связи по-товарищески общались в круговерти забот о детях. Когда появлялась какая-то важная причина, связанная с лечением, кормлением или учением деток, открыто встречались, потому что им, семейным людям, скрывать было нечего и незачем таиться. Бывать в доме Валерии Алёшин возможным не считал. Она же запросто приходила к его матери и бабушке. Памятью хорошей Алёшин похвастать не мог, но крепко запоминал случаи, когда было уязвлено его самолюбие, а самолюбие его уязвлялось, когда он допускал оплошности или делал глупости. Как-то он, его мать и Валерия сидели в сельнике   и о чём-то мирно беседовали. В какой-то момент в разговоре наступила пауза молчания и, чтобы заполнить её и сгладить общую неловкость, хозяин жилплощади произнёс: «Да-а-а!». Мама его была человеком прямым, за словом в карман никогда не лезла, чинов и родства не разбирала и не церемонилась, и тут же вставила знакомую ей присказку:
          - Когда нечего сказать и «да» хорошо.
     Между лопаток сына пробежал жар, ударил в затылок и зазвенел в ушах. Вакуум общей неловкости великодушный спасатель собеседников заполнил дребезгами взрыва личного авторитета. А вот Валерия и виду не подала ни по поводу смешного высказывания его матери, ни в адрес её опростоволосившегося сына. 
                2
     В семьдесят седьмом году Алёшин поступил в институт культуры, в восемьдесят первом окончил его. В середине восьмидесятых Счастье с Несчастьем, ухватившись за обе руки Алёшина, привели своего подо-печного в столицу, а разного рода обстоятельства накрепко связали с ней. В восемьдесят пятом неожиданно оказался москвичом. С восемьдесят шестого года началась его преподавательская деятельность на филологическом факультете педагогического института, располагавшегося вблизи станции метро «Фрунзенская» и занимавшего здание бывших Высших женских курсов. Практиковал и почасовое учительство в общеобразовательных школах и в школах нового типа. Он и она годами находились в одном городе и годами же не виделись. У каждого была своя жизнь, оттого поводы для встреч не возникали. Раз только по приглашению он навестил владелицу трёхкомнатной квартиры в одной из высоток района Строгино. Он несколько не узнал её в женщине, погружённой в заботы практики нетрадиционного  целительства. Москвичами и москвичками с действительными и кажущимися им проблемами здоровья, она была весьма и весьма востребована, но однажды прекратила практику. Возможно, у неё больше было фанатичной веры в свои способности, нежели их самих. Но это только предположение одного скептика, нерегулярно общавшегося с ней в редкие дни летних месяцев года, а пациентом не числившегося никогда. Подлинная причина ему не была известна. Вполне вероятно, что регулярной трате сил на эту деятельность препятствовали ограниченные возможности её суточного времени и здоровья. 
     Сцепившись и спутавшись в детстве корнями растений неродственных видов, стволы личностей Валерии и Алёшина росли рядом. Прямизну и параллельность задавала им жажда задаваться вопросами. Но на вершинах подросшие ветви простирались в разные стороны. На свои вопросы она подбирала готовые ответы, он искал собственные, что, впрочем, свойственно природе женщины и мужчины. Её домашнюю библиотеку пополняли купленные в магазине книги. Ящик его письменного стола заполнялся стопками картонок старых формуляров библиотечного каталога, карманными блокнотиками с перекидными листами и толсты-ми еженедельниками в мягких обложках с записями его вольных высказываний на самые разные темы – от частных до общественных и государственных с международными. 
                3
     Мать Валерии в летние месяцы постоянно находилась в деревне и ни по какой надобности или причине её не покидала. Характер отношений матери с дочерью не был известен Алёшину и в самой малой мере. К Валерии он не приходил и потому не мог знать и помнить, в каком году в доме Ионовых случались те или иные события. Так, например, он не запомнил, в каком году не стало тёти Нины, скончавшейся скоропостижно. По косвенным признакам, несчастье это произошло не раньше тысячи девятьсот девяносто второго года: в день похорон он подъезжал к дому Леры начинающим автомобилистом, а первую машину свою он приобрёл в декабре девяносто первого… Внешне женщина эта казалась совершенно здоровым человеком, но главное – умным и осторожным. И вот она умирает от отравления грибами. Не было свидетельств того, что тело покойной возили в морг, а вопрос существования медицинского заключения патологоанатома о причине смерти остался открытым. В день похорон дочь усопшей сказала Алёшину, что приехавших на похороны родственников много, все они хотели бы проводить покойную до кладбища и попрощаться у могилы, но мест в автобусе похоронного бюро на всех не хватит, в связи с чем попросила его присоединиться к траурной колонне легковых автомобилей, со своим.      
     К назначенному часу выноса тела он подъехал к дому неполной сироты. С толпой родственников вы-шел из калитки отец Валерии. Увидев Алёшина возмужавшим, не удержался от восклицания:
          - Во-о-он ты ка-кой, ёвки зелёные! 
     После полудня состоялись домашние поминки. От выпитой за поминальным столом водки и, возможно, ещё по какой только ему известной причине, Станислав Антонович был торжественно возбуждён, несколько даже весел и своим поведением был схож со всеми отцами в первый день свадьбы дочери. Выйдя на улицу, он стал кокетничать с одиноко сидевшей на лавочке девушкой. Понятно, как это выглядело со стороны и оценивалось присутствовавшими.
                4
     Как-то Валерия предложила Алёшину зайти к ней «как выберет время». Приглашение показалось странным: в знакомых ему семьях не было принято общение супруги или супруга с персонами увлечений их молодости. Должно быть, какое-то время он поколебался, предполагая естественное недовольство мужа и словесную стычку с ним, но уже в полдень следующего дня пошёл с воздушной лёгкостью в душе: намерения его были совершенно чисты, потому что их не было вовсе. Или одно: потрафить прихоти Валерии. За-чем это было нужно ей, он не знал, не задумывался над этим и не искал ответа по причине его ненужности. Подойдя к лицевому палисаднику, выкрикнул её. Она вышла, открыла калитку и пригласила пройти в сад обирать с нею ягоды с кустов смородины.
     В какой-то момент вялой беседы тружеников смородиновой плантации в два куста из-за угла дома вы-шел мужчина, показавшийся гостю давно и хорошо знакомым. Если бы ни белая бороздка длинного шрама на среднем пальце левой руки, перед грудью Алёшина срывавшей и бросавшей в оранжевого цвета садовое ведёрко кисточки с красными ягодами, ему бы пришлось думать, что он раздвоился или у него начались зрительные галлюцинации от обезвоживания, – настолько появившийся человек был схож с ним ростом, комплекцией и цветом прямых жидких волос. 
     Много лет спустя, вспоминая тот день и эту сцену, подумал: «Не было ли замужество Валерии попыткой заменить его внешне похожим мужчиной?». В тот день супруг Валерии был совершенно безучастен, точно и жена не его, и постороннего мужчины нет с нею рядом. Но это не было поведение джентльмена, способного казаться равнодушным и безразличным в остро касающейся его ситуации, происходящего с близким ему человеком. Супруг был полностью погружён в самого себя. Знакомая рассеянность неясного поиска человека, обречённого на неудачу. Такой сомнамбулический вид бывает у мужчины, высматривающего какой-то срочно требующийся в домашнем ремонте инструмент, накануне оставленный им не на своём месте, или бутылку в надежде найти в ней остатки спиртного вчерашней трапезы. Никакого внимания к мужу и взглядов в его сторону не было и в поведении жены. Вероятно, супруг был предупреждён об этом визите и его невинности. А возможно, была другая причина, или глубокая и серьёзная, или, напротив, простая до банальности. Горький опыт жизни учит, что женщина никогда ничего не делает и не говорит случайно и тем более бесцельно, даже если на первый взгляд несёт дичь. Вероятно, мужу своему Валерия отрекомендовала Алёшина «просто старым другом».
 
     Автору повествования не удалось прожить жизнь без совершения вызывающих муки стыда и чувство вины ошибок: его жизнь не была скучной и пресной. Но опускаться до уровня скользкого типа, каковыми являются все неверные мужья, он никогда себе не позволял. На эту тему ему есть что рассказать о себе. Но прежде, чтобы автобиографическая проза не перешла в мемуарную хронику, следует присвоить нашему реальному герою имя литературного персонажа. Вполне подойдёт иностранное. Вот, например, у эстонцев есть мужское имя Яак. Воспользуемся им и применим, чуть-чуть изменив его состав и графику передачи звучания. Пусть это будет русский мужчина со звучащим на иностранный лад именем или похожим на местоимение первого лица единственного числа – Йаа.
     Так вот, Йаа был женат на двух женщинах, но не изменял ни одной из них. Он следовал простому правилу: уж коли ты назвался супругом, другие женщины для тебя существовать перестали. Дужка замка навешана на своё место, механизм закрыт, ключик от него – на дне глубокого-преглубокого омута. Однажды, правда, во втором браке, не был верен душой: с месяц тяжело болел понравившейся женщиной. Грубо и коротко ситуацию можно обрисовать аллегорическим примером: пред ясными очами живущего в паре с толстой бодучей коровой благородного оленя внезапно предстала изящная лань. Муки мужчины Йаа объясняло и прощало эту микроскопическую вину то, что это была не просто лань, а  Лань-Лань. Нет, она не была выходицей из Лаоса или Таиланда, китаянкой или кореянкой, но вот изящна и благородна была вдвойне: внешне и внутренне. Насквозь пропитавшая её высокая культура проявлялась в телесных формах и грации движений. Образ Прекрасной довершал матовый отлив невысоких, коричневого цвета сапожек из замши, блеск беличьего полушубка, искрящийся на солнце мех норковой шапочки и рубинового цвета перчатки из тончайшей лайки. Несомненно, фамилию она носила иностранную, но смешавшуюся в акте брачного союза с одной из древних российских: «Ахх!». Сказочная Снегурочка из одноимённой оперы Мусоргского, с богатым острым умом и академическим образованием. При этом – взрослый человек, семейная женщина с двумя разнополыми малыми детками и однополым мужем-пропойцей на руках.   
     Как многие люди или их подавляющее большинство, в юности он был максималистом, но солгал бы, если бы сказал, что недуг его полностью исцелила зрелость. Его отцу, например, взрослому семейному мужчине, человеку этической чистоты, очень нравилась Стеша из кинофильма «Стряпуха». Видя это, под-росток Йаа возмущался и мучился непониманием: «Как это? Он же любит маму!». С возрастом только стал понимать, что мимолётные «бесконтактные» влюблённости женатых людей – дело частое, обычное и простительное. Сам он периодически влюблялся в кинематографические шедевры женских характеров и в создающих разного рода эталонные образцы актрис. Надо заметить, что ни одна влюблённость в художественную иллюзию не уходит в прошлое и не вымещает собой другие. Все они постоянно, безвыездно, добровольно живут в огромном и грешном мире мужской души дружным гаремом верных наложниц. Тем и хороша любовь мужчины к женщине, с которой его не соединяла постель. В церкви такая – иконный лик, в миру – невеста, в поэзии – образец чистоты. И над всеми ними – чистая бирюза безоблачного неба, обиталище мистических идеалов.      
     Это может показаться странным и в обыденной практике жизни не вполне нормальным, но в периоды семейной жизни других своих душевных измен Йаа вспомнить не мог. Условно можно назвать это поведение лебединой верностью, хотя таковая, как сегодня установили учёные-орнитологи, редка в парах этих образцов совершенства формы и строгости содержания. Измена первой женщины, в которую он был влюблён в годы душевного мальчишества, сделала ему прививку верности. С этого момента для него предать доверяющую ему женщину связью с другой стало бы тем же, что тогда совершила Та. А значит, стать таким же, как она, и оказаться её ничуть не лучше. Это значило бы и то, что женщина эта не совершила нравственного проступка, а он напрасно столь кардинально отреагировал, порвал с ней, «сломал жизнь» обоим. Допустить крушение созданной конструкции нравственности, причём своими же руками, Йаа не мог себе позволить, хотя никогда не думал об этом ни этими, ни другими словами. Вот на чём стояло здание его морали: не опуститься ниже того, что тобой самим признано недостойным, а говоря просто, – низостью и грязью.   
     Переживания расставания с детьми по причине развода с их матерями были у него болезненны, и по-тому периоды холостяцкой жизни продолжительны. И, конечно, в эти годы в общении с дамами возникали взаимные симпатии, происходили нечастые встречи. Но и здесь в поведении Йаа была черта, которую он не переступал: связь с замужней женщиной была невозможна. Дело не только в опасении мести или кровавой расправы со стороны её супруга. Он всегда сознавал свою принадлежность мужскому братству, и флирт с супругой одного из его гендерных однокровников считался им родом предательства. Но более того: Йаа было жаль обидеть незнакомого мужчину, как обострённо чувствующую малость собственной души или находящуюся в дальних и чуждых просторах частицу собственной плоти связью с его женщиной.   
     Перед сном в тот день Алёшин думал не о Валерии. Естественная мужская солидарность перекочевала в сочувствие. Причину взаимной холодности супругов нашёл в жизненном опыте, и не только в своём. Он проникся мучительными переживаниями супруга, узнавшего, что душа его супруги принадлежит другому. Утром сообразил, что на его месте мог оказаться сам, если бы не тот случай, у копны сена на деревенской околице. 
     Блестит золотом поговорка «Нет худа без добра».   
                5
     Нить жизни человека не прямая. Она виляет змейкой, свивается кольцами. Если нить сматывается в од-ном направлении, выходит аккуратный клубок. Такие похожие на шары или мячики клубки вязальной шерсти видел Алёшин в прямоугольной крышке от картонной коробки, стоявшей на стуле возле ног бабушки Прасковьи. Из коробки тянулись две свинцового цвета нити к выпуклым восьмёркам философской бесконечности на дорожках вертикальных полос его будущего свитера, который от мерного колебания блестящих металлических спиц на глазах рос, шевелился, оживал. Но вот когда нить всё время петляет, вместо клубка образуется бесформенная масса спутавшейся шерсти.
     В эти годы свой клубок нити событий жизни намотала и с помощью своей бабушки и мамы или нет, связала из них кофточку Валерия. О её семейной жизни Алёшин, случаем узнал от чужого человека или от неё самой в одну из проходных встреч, что муж её завёл крепкую и верную мужскую дружбу с алкоголем. 
     Как складывалась их совместная жизнь, когда семья распалась, какая причина была главной и кто был инициатором развода, ему известно не было. Этими сведениями он не интересовался. Старая обида его была так сильна, и недобрая память об истории разрыва душевной связи столь неколебима, что ему это было безразлично. К тому же он не был любителем вхождения в подробности частной жизни людей, хотя бы и бывших когда-то близкими ему. И понятно, что его поглощали события собственной жизни. Как раз в конце семидесятых лет он был всецело погружён в весёлый кошмар студенческой жизни. Лекции, практические занятия, подготовка к зачётам и экзаменам, сами экзамены и зачёты забирали силы почти полностью, а их крохотный остаток тратился в послеэкзаменационных пирушках. А если учесть то, что ежедневно он тратил на поездку из подмосковной Электростали в институт, находившийся в Левобережном районе Москвы, вблизи подмосковных Химок, и обратно в родной город от двенадцати до четырнадцати часов, то и всё суточное время. Другое, в частности, юношеское прошлое, было далёким, посторонним, необязательным, лишним и ненужным.
     Первый брак Алёшина сохранялся около пять лет. Замужество Валерии тоже не было долгим. Однако освобождение от семейных уз не привело к попыткам возобновления отношений ни с его, ни с её стороны. У неё хватало забот с малолетними детьми или, как и ему, ей это не приходило в голову. Хлопоты и морока повседневности с постоянным решением вновь и вновь поставляемых жизнью задач, проблем и забот берут своё. Встречи были – редкие, случайные, с приветственным маханием рукой издалека и на ходу. 
     За время многолетнего общения телесных контактов у Романа и Леры не было, кроме того лёгкого касания губами в детстве. Однако уже после краха доверительных отношений взрослеющих подростков те-лесная близость между юными, а позже взрослыми Алёшиным и Валерией в разные годы происходила. Правда, случаев этих было только три. Кажется.   
     Одним летом, в период между семьдесят шестым и восьмидесятым годом, вышедшие из-за гостевого стола шумной деревенской свадьбы молодые люди пошли прогуляться и неожиданно для себя ушли далеко от деревни. Когда по накатанной колёсным трактором полевой дороге они дошли до опушки старого елового леса, Валерия остановилась, села в траву и потянула Алёшина за собой. Казалось, в свершившихся между ними коротких телесных действиях девушка просто приняла юношу – без страсти и, пожалуй, даже без желания – только для него и его ради. Это был один из тех нередких случаев, когда женщина не отдаётся мужчине с живой и горячей охотой, сама, но спокойно и бестрепетно уступает – ему.   
     Летом другим они оказались за сенями её дома, в комнатке с короткими стенами и низким потолком – в сельнике, на широченной низкой постели. Отличие их спален было незначительным. В такой же комнатке его дома окно выходило на юго-восток, в диагонали было метровым, отчего солнечным днём помещение было долго залито ярким огнём янтарного света, и с полудня до позднего вечера находиться в ней долго было трудно, а спать невозможно. Окно комнаты Валерии смотрело на теневой северо-запад, высотой было в локоть, поэтому и в солнечные летние дни в помещении царил полумрак, зато сохранялась драгоценная прохлада. В тот день это ему особенно понравилось, потому что так создавалась атмосфера таинственности и доверия. Бесстыжие голыши хорошо порезвились тогда. Исключая голубые и розовые оттенки близости в объятиях и в горизонтально-вертикальной смене положений их тел были все безоглядные тайны и варианты сплетений телесной откровенности мужчины и женщины. Алёшина восхищало и веселило самодовольство раскинувшейся на облаках ватного одеяла обнажённой Махи. Лежавшая спелой клубникой в белом креме пуховой подушки голова, точно в русской парной раскрасневшейся оторвы, сияла радостью свершившегося факта того, что это взрослое всё она мужчине умеет делать.
          - А ты знаешь, как это место у женщин называется?
          - Какое место?
          - Ну, балда, – Это!
          - И-и-и?..
          - Лоно!
          - «Лоно». Красиво! Поэтично.
          - Да, очень. И нежно звучит как, да?
          - Нежно-нежно. Нежно-нежно. Нежно-нежно. Нежно-нежно...
          - Отстань от меня! Павиан! Кому говорю! Ну... отстань... слыш…шишь?..
          - Неа...
     После вторых, по-видимому, родов Лера страдала кровотечением и при встречах, объясняя свою бледность и слабость, сетовала на этот недуг. Одним летом старшей середины девяностых годов Алёшин приехал в деревню, и молодой сорокалетний мужчина навестил старую свою молодую сорокалетнюю знакомую, в лице которой даже не угадывался её астрономический возраст.
     Обыкновенно Валерия была ровна, спокойна, сдержана и вместе энергична. По предварительному приглашению Алёшин пришёл в её дом, вошёл в комнату передней и на этот раз не узнал девушку. Двигалась она медленно, казалась вялой, ко всему безучастной. У хозяйки был вид человека, не спавшего неделю и от мучительного желания выспаться думающего только о том, где можно прилечь и забыться сном. Она казалась холодной настолько, что думалось: ртути медицинского градусника в её подмышечной впадине потребовался бы час, чтобы обнаружить один из первых признаков живого организма. Всё это, а ещё её  угадывавшаяся сквозь эту оболочку призрачности крайняя тревожность настораживала и пугала. Адресованные Валерии слова не попадали в её голову. Они пролетали выпущенными из боевого арбалета стрелами не только мимо самой мишени, но и далеко в стороне от того дерева, к которому она была прикреплена.
     Алёшин обошёл стоящий вплотную к низким окнам круглый обеденный стол и сел в центре широкого дивана, придвинутого к бревенчатому набору глухой стены, оклеенной обоями, в побледневших от времени букетах садовых цветов. Спинка этого чудовища из трёх квадратных подушек была накрыта плотным белым покрывалом, похожим на столовую скатерть. Сиденье на упругих пружинах и обивка боковых валиков также были в чехлах снежной белизны.
     Словно только этого момента ожидала, Валерия поднялась, вышла из-за стола, подошла вплотную к дивану и встала, прижав голени своих ног к ногам сидевшего. И вдруг, озорно подбоченившись в букву «Ф» будто готовясь плясать кадриль, и озорно улыбнувшись, она крепко сжала колени Алёшина своими, замерла, точно от острой боли, зажмурилась, одной рукой подобрала подол сарафана  и прыжком оседлала его бёдра.
     Не произнеся ни слова, они, точно соревнуясь в скорости, разделись. Долго целовались, нежно гладились и тискались, жестоко мучили друг друга паузами между касаниями, проникновениями и замедленностью поступательных движений, часто меняя положение ореховым маслом блестевших тел. 
     Говорят о горячей и неутомимой в телесной близости женщине: «Кошка!», «Львица!»! А в документальных роликах о природе Африки встречаются сюжеты о сезонных забавах кошачьих хищников…
     Ну-у, знаете ли... Видеть бы тем львиным или тигриным парам слаженные действия их сексуального тандема в те минуты. «Ле-ра!»! Вот – да-а-а!    
     По возвращении домой Алёшин прошёл вдоль веранды и двора в огород, спустился прокошенной в густой траве тропинкой к бане. Решил ополоснуться хотя бы холодной водой. На ржавом цилиндре само-дельной буржуйки из чугунной трубы стоял двухвёдерный бачок из толстой нержавейки, цветом своих боков напоминавший помутневшее старинное зеркало. В банные субботы в нём оставалось немного воды. Быстренько разделся, мельком глянул на себя и замер... Он весь-весь был в пятнах и полосках крови. Естественный цвет тела сохраняли только ступни и щиколотки его ног, из чего заключил, что во всё время жаркой близости был одет в носки.
     Сидя верхом на мокрой лавочке, вздрагивал от обжигающих прикосновений ледяного серебра, тонкими струйками лившегося из литого алюминиевого ковшика на его чресла, и улыбался. Он рисовал в своём цветном воображении пузатый диван под скомканным белым покрывалом и гадал, какое африканское животное с пятнистой или полосатой шерстью шкуры сейчас остывающий старина напоминает более всего.
                6
     Новая встреча на рубеже девяностых годов не была похожа ни на одну прежнюю. В нём и в ней про-изошли перемены. Оба оставались землянами, но жили в разных полушариях и на противоположных полюсах. Как бы ни выглядел со стороны, Алёшин был тем человеком, каким казался. Валерию потребовалось узнавать. Была, выглядела или смотрелась она знахаркой. Поведение женщины должно было говорить стороннему наблюдателю о постигнутых ею знаниях древних цивилизаций и безусловном проникновении в тайный смысл всех на свете вещей, настолько его натуральность и правдоподобие создавали видимость подлинности. Она не ответила на приветствие вошедшего, только глянула мельком и, вернувшись к своему занятию перед двумя зажжёнными свечами, в радостном возбуждении поставившего пациенту точный диагноз молодого врача, произнесла:    
          -  У тебя каша в голове. 
     «Тогда садимся обедать. Неси деревянные ложки. Я покуда поставлю горшок своего черепа на стол и сниму горячую крышку с затылка. Хлеб не забудь! Мне ржаной. Можно сухарями».      
     Конечно, ничего похожего на эту оборонительную шутку находчивого острослова на ум Алёшину тогда не пришло. Не ожидавшееся нападение задело его самолюбие, но в ответ он не произнес и слова. Опешил. Не знал, что сказать на это и не мог сообразить, что она имела в виду: поверхностность и бессистемность его знаний, путаницу мыслей, неопределённость в главном деле жизни, отсутствие ясной цели... Всё это было правдой. Он её знал и дразнил себя «родным братом Незнайки». Но едва ли это могла понять она в первое мгновенье встречи, ещё не перемолвившись с ним единым словом. Только много-много лет спустя он поймёт, что реплика о каше была адресована ему, но самого его касалась в ничтожной мере.
     Однажды, решительно порвав с женщиной, душевное единство с которой казалось нерасторжимым, он записал диагональю на клетках листа карманного блокнота: «Женщину уже не любишь, но ещё не понимаешь». Он не подозревал, что ядовитая шутка разочарованного философа универсальна. Накопленный опыт сладких проб и горьких ошибок позволил ему сделать другое удручающее обобщение: когда и что бы женщина вслух ни произносила, она говорит о себе и в свою пользу. На деле в первую минуту той встречи Валерия объявила высокую степень личного достоинства и указала на свой интеллектуальный и социальный статус. «Вот ты тогда расстался со мной, а моя цена велика: я – ясновидящая».
     Валерия говорила много, впрочем, как всегда, и, вероятно, оттого, что никогда и ни в чём не терпела пустоты. Алёшин не всё понимал из того, что звучало. Её речь журчала в его голове потоком талой воды, пробившей тоннель под толщей раскисшего под лучами апрельского солнца снега. Сквозь дрёму скучающего мозга он слышал: «берегиня», «Макоша», «явь», «навь», Ирий, Христос, «Мыслящий космос»... Посте-пенно выяснялось, что кашей наполнен доверху и горшок её головы.
     Все разговоры о сверхъестественных вещах привлекательны и безопасны тем, что всё – тайна, и каждую доказательно невозможно ни допустить, ни отвергнуть. Утверждения о действительном существовании невидимого укрепляют проводника таких идей в его самомнении и позволяют несчастному видеть себя неким духом, парящим над непросвещёнными людьми, и совершать невнятные и ложные действия от имени и по поручению демонов и духов. Всё это опасно подвигает заблуждающегося гражданина к дверям психиатрического стационара. И хорошо, когда и если, лечение пациента опережает совершение им преступления.   
     К рассказам молодой женщины об её общении с магами и колдунами молодой мужчина был невнимателен. Он не вовсе был далёк от культа предков и эзотерики, однако имел свой взгляд на природу сверхъестественных явлений и по этой причине особое отношение к  ним. Первое время приправлял блюдо из продуктов её речевого посыла своей щепоткой слов, но заметив, что внимание на них совершенно не обращается, участвовал в диалоге молча. Обыкновенно он не мешал человеку казаться – другим и себе. Ну, во всяком случае, пока тот делал это в разумной мере и не нарушал границу его терпения. События недавних лет по-могли позвоночнику характера Алёшина выпрямиться, а макушке окрепнуть. Но кого-либо другого на его месте эта мизансцена и напор информационного потока сделали бы маленьким или вовсе раздавили.
     Было в общении того дня и несколько неприятная нотка. Валерия вела себя так, будто она учительница, а Алёшин – школьник. Причём ученик-двоечник, который должен сидеть за партой с открытым ртом и сложенными «в локти» руками даже тогда, когда ему в десятый раз безуспешно пытаются втолковать, что Волга впадает в Каспийское море,  небо над головой, земля под ногами, воду пьют, а хлеб кусают. В эти минуты он чувствовал себя хорошо воспитанным гроссмейстером, которому ученик шахматиста объясняет комбинацию «Детского мата».   
     Во вторую встречу того года слишком разговорчивы они не были, а паузы между молчанием заполнялись обрывочным и бессвязным повторением пройденного. 
     В третий день общения Алёшин, будто мышцы его ног вспомнили давние знакомые движения, взбежал по ступеням на крыльцо, шагнул мимо распахнутой двери на веранду, открыл дверь коридора и ровно через пять шагов выстучал костяшками пальцев по дверному косяку букву «С» алфавита Морзянки. В ответ про-звенело «Да-а-а!». Дёрнул железную ручку на себя, но не успел и на половину объёма своего некрупного тела выдавить из комнаты ароматный воздух, как услышал:
          - Ты Библию читал?
     Минувшей зимой, добираясь из подмосковных Химок в Москву пригородной электричкой, он сошёл с на «Рижской». В иконной лавке Церкви Знамения Божией Матери купил «Библию» с золотым шестиконечным крестом в резной рамке на темно-зелёном коленкоре обложки. Сидя в полумраке холодного вагона электрички «Москва Курская – Захарово» заворожённый причудливой смесью достоверности и сказочности в оглавлении частей книги. Дивился стихотворной графике текстов. Внимательно рассматривал карты древней географии в конце книги. С наслаждением вдыхал аромат типографской краски, поводя носом вблизи гладких полей меловой белизны бумаги. А весной разорился на Библию с комментариями Скоуфилда: непривычно компактная, отпечатанная на тончайшей рисовой бумаге в чёрных корешках гибкой дерматиновой обложки с золотым тиснением. Ею, может быть, больше всего за её непривычный вид, необычность оформления и комментарии признанного учёного особенно дорожил. Трепетное отношение к книге проявлялось в мелкой дрожи рук склонившегося над раскрытым ларцом с разноцветными изумрудами и посудой из драгоценных металлов скупого рыцаря. Но открывать её не хотел: чтение содержания могло разрушить впечатление от формы, а его хотелось сохранить. Если бы существовал и был в продаже сувенир из цельного куска бирюзового малахита в форме этой книги, он, не задумываясь, приобрёл бы его. Все варианты возможного применения этого красивого изделия из камня в домашнем хозяйстве или на кабинетном столе трудно перечислить, а гнёт для листов машинописной бумаги с рукописями его словесных сочинений – первый среди них.
     Новый Завет зелёной Библии прочитал, как говорят о вкушении пищи «с большим аппетитом» и острыми переживаниями прикосновения к Тайне. От Книг Бытия Ветхого Завета устал скоро. Кровавые строки вызывали чувство неприязни и отвращения, туманные тексты вызывали улыбку. Бросил чтение и поставил увесистый фолиант на книжную полку в соседство с мифами, легендами и сказками народов мира.   
     Библию со Скоуфилдом раскрыть так и не собрался: не доходили руки в ежедневной беготне между тремя местами работы в несытые девяностые годы. Когда при подготовке к занятиям в институте или урокам в детской школе в руки попадались переизданные учебные пособия с пометкой «Исправлено и дополнено», думал: ну вот, – автор разобрался, наконец, в предмете, о котором много лет пишет. Его настораживал и религиозный текст, раскрытие смысла которого нуждалось в переводчике и тем больше, чем тот авторитетней. Считал, что содержание книг или учение морально-этического или духовного толка должно быть простым и ясными, а тайный или скрытый смысл собрания исторических документов указывает на скрытую цель или тайный умысел, а всё скрытое в родстве со злодеянием или готовит его. Алёшин не был бездумным скептиком, но в опыте понимания мира и его устройства между скептицизмом и наивной доверчивостью выбирал первое. Однако летом, отправляясь отпускником в деревню, положил книгу в дорожную сумку ради её журнального пролистывания в минуты раннего пробуждения, в часы зевотной лени и в дни серой непогоды.
          - Выборочно.
          - Надо. В ней правила жизни.   
          - Живи по совести, поступай по стыду. Этого мало? У нас в углу избы икона Божьей матери с младенцем, а рядом железный крест высотой чуть ни в локоть... 
          - Я помню. Лампадка ещё под потолком. Мне она очень нравилась... в такой кружевной золотой корзиночке на трёх цепочках. 
          - Да, из латуни. Привычка старины глубокой. Дед при жизни головы на неё не поднимал. Бабушка и сейчас только фитилёк в большие праздники поджигает да шепчет в её сторону «Богородица царица-мать небесная» не крестясь. А жили они чисто, честно и много доброго людям сделали. Не всякий атеист повинен в том, чем грешит иной богомольник.
          - Можно делать добро, а можно просто не делать зла. Одно и то же.   
          - Ну нет! С явления в этот мир ты занимаешь некое пространство, и если не займёшь его добром, его займёт зло. Оно медленно и незаметно будет расти, и однажды во вместилище своей жизни ты станешь занимать ровно столько места, сколько его будет оставаться от подселенца. Зло постоянно будет расти. Однажды свободного места в твоём жилище не останется вовсе, и ты превратишься в оболочку зла, помогающую ему держать массу и сохранять форму. И, значит, станешь его частью с защитной ролью оболочки змеиного яйца. Вот и получается: не творя добра, уже совершаешь зло. И ты не меньший преступник. Подчинён – покорён – побеждён. Сопротивлением этой конструкции поведения слабого человека укрепляю себя.   
          - Тебе бы с комментариями Скофильда Библию почитать.
          - Ты, конечно, читала.
          - ...Ннне-ет... ещё. Она редкая.
          - В религии нуждаются люди, под которыми колеблется берег, а подо мной почва тверда. 
          - И что за почва? Поделишься?
          - Нет.
          - Жадина.
            - Мне очень нравится фильм Станислава Ростоцкого «Доживём до понедельника».
          - И мне.
          -Там, помнишь, старшеклассники узнают от своего учителя, что лейтенант Шмидт в своём последнем слове на военном суде был настолько убедителен в объяснении причины своей поддержки мятежа матросов на крейсере «Очаков» что его конвоиры отставили свои винтовки.
          - Я свою не отставлю.
          - Не в тебе одной дело. Мои убеждения могут повлиять на твои. Среди духовных проступков есть особо тяжкие и намеренное лишение человека веры, любви и надежды в их числе.
          - А тебе известно, что исполнительница роли учительницы английского языка у нас живёт? Здесь. Не-далеко?
          - Подожди. Наталья…
          - Сергеевна. Её роль исполнила Ирина Печерникова.
          - Не может быть! И где?
          - В Калинине. У неё там дача.
          - Я подростком был насмерть влюблён в неё.
          - Так вперёд! Переплывёшь речку у нашего острова, если лавы весной смыло. Там и брод недалеко. Знаешь.   
          - Предлагаешь мне в реку времени броситься и вынырнуть в шестьдесят восьмом году подростком? Историку Вячеслава Тихонова я и сейчас не соперник, а у меня, тринадцатилетнего, совсем не было бы шансов. Вон как! Слышал, мир тесен. Не знал, что настолько.
          - Вот. Ничего-то ты не знаешь. 
          - Мы не ме-е-е-е-стные.
          - А не уезжал бы отсюда…   
          - Я и так раздваиваюсь. Что ж мне – расчетвериться надо было? 
          - И был бы ты восьминогом и восьмируком, Алёшин.
          - Короче, сиамским осьминогом. Ты держала бы меня в бочке и кормила мотылём.    
          - А как ты понял, что у тебя раздвоение?
          - О раздвоении я пошутил, надеюсь. Много внутренних противоречий и... сяду за письменный стол – один, встаю – другой, словно это разные люди.
          - Это нормально. Художник в быту – ребёнок. Который за столом, тот в тебе главный или лучший.
          - Знаешь, сидит в башке враг, который мне не подчиняется, и этот другой – я же, но хорошо понимаю: чтобы один поднялся, другой должен рухнуть. Будто в падении второго первый сил набирается. Или это просто усталость сказывается, и мне требуется время на подзарядку. А ещё там Мечтатель, Бродяга, Выпивоха, Лодырь, Монах, Смутьян, Бунтарь... Ты не представляешь, сколько народу там! Они моей головой круглосуточно без устали в футбол играют. Белые против чёрных. Между таймами в раздевалке меняются потной формой. 
          - Оттого у тебя и каша.
          - Пусть каша, лишь бы наша. Как винтовка?
          - На месте. Ничего разоруживающего ты мне не сказал. Не думай, что я не мыслю критически. Мне, например, известна точка зрения, что текст Евангелия не вполне достоверен и есть другой, только его от людей прячут.
          - И в землю закопал, и надпись написал… А чья точка?
          - Ну, у нас… говорили. И к церкви у меня тоже есть вопросы.
          - Лично у меня к царю. 
          - И это. Как на уроках истории учили, так он для меня и остаётся «Николаем кровавым». За расстрел мирных демонстрантов. В женщин и детей стрелять! А у тебя что за претензии к царю?   
          - Не могу простить ему гибели его детей: мальчика и девочек. Мне так жалко их всех!.. Ужасна смерть человека, находящегося в беспомощном положении. Особенно безвинного. В «Записках из мёртвого дома» Достоевский говорит о тяжести душевных страданиях приговорённого к смерти, кода он знает, что «наверняка». Представь себе их ужас перед ворвавшейся в подвал толпой пьяных мужиков в форме и штатском, с винтовками и револьверами в руках. Потрясение этим страшным событием, стыд за поступки других и оттого, что ничего нельзя изменить, исправить. Всё это смешалось в моей голове и вылилось в любовь к Ольге, толчки которой я вот здесь чувствую. В висках.
          - Ненормальный.
          - Да!
          - И ты говоришь это мне?!
          - А кому ещё? Мы здесь одни. 
          - Не придуривайся! Живых бы любить, а он...
          - Не надо! 
          - Тук-тук-тук: у вас все дома?
          - Точно не знаю. К психиатру не обращался. Расскажу про княжну, свяжет рукава за спиной. 
          - Эт-точно...
          - Посадят на цепь… как зверка.
          - Замахнулся! Ты царской дочери не ровня. Только в сказках… 
          - Знаю: дураки женятся на принцессах.
          - Вот именно. Дураки. 
          - Порой психическая жизнь человека протекает крайне парадоксально. Обыкновенно понятны и объяснимы лишь видимые события, но главные остаются до времени скрыты и от него самого. В чувствах к Ольге…
          - Покойной, правда?
          - Отстань! Пожалуйста. Ты же Библию… О чём я говорил?.. В чувствах… моих кипит надежда на прощение. В смерти своей Николай причинен сам. А в гибели его детей виноват каждый из нас и сегодня, если во все времена мы – единый народ.
          - Прости, я нарочно грубила. Злила тебя.
          - Да, я п…
          - Согласна с тобой и понимаю. Хорошо бы наши дети испытывали и такие чувства, и так переживали за других людей. Тогда бы у них сохранилась возможность стать людьми и оставаться ими.
          - Счастье – это когда…
          - Тебя понимают. Ты изменился.   
          - Да-а-а? Что Вы говорите! Всё, что я есть – Ваша заслуга, сударыня.
          - Мы тут ни причём.   
          - Ошибаетесь. Очень! А Библия со Скоуфилдом у меня есть.
          - Да-а-а?.. Правда?!.
          - Привёз в деревню. Полистать. 
          - Врёшь, паршивец!    
          - От… очень хорошего человека слышу. Принести глянуть?
          - Завтра! Давай завтра!?..   
          - Во сколько?
          - В два. Раньше не могу.
          - Значит, до после… двух.
          - До «после», да, не раньше. Но и не позже! Слышишь!?
          - Слушаюсь, барыня. Не прогневаю.   

     На другой день Алёшин принёс свою нечитанную драгоценность. Восхищённая Валерия вертела её в руках, бегло листала, улыбалась. Нет – сияла. Сдержанно.
          - Подаришь?.. А?.. Лё-шин!?.   
          - Ох-х!.. По-па-ался! Фуууу... Ну ладно... Кра-сильникова. 
          - Спасибо, спасибо, спасибо!!!  Не жалко?
          - Эммм... Тебе же нужно.
          - А тебе нет?
          - Заратустра не ищет основания за горизонтом.
          - Тоже мне!..
          - Пожалуйста. Рад был сделать приятное Вам, сударыня. Пойду я. До монастыря не дочитайся.
          - Только после Вас. Зайдёшь… завтра?
          - Дожить надо. Утром выяснится. Когда удобно?
          - Когда тебе.
          - Угу.
          - Спасибо, Лёшин!

     До утра Алёшин дожил, но встретиться с Валерией не получилось: заглянул на минутку в гараж – по-копаться в двигателе машины… В следующие дни его отвлекли от визита другие дела, позже по шею завяз в третьих. Явился за полдень летом следующего года.

          - Ты знаешь, я общаюсь с Серафимом Саровским.
          - Что ты говоришь! Познакомишь?
          - Я серьёзно, Рома! 
          - А я-то!
           - Он мой учитель. Сейчас он здесь.
     Валерия указала взглядом за свою спину, так, как если бы кто завис в воздухе под потолком, подобно джину в восточных сказках. Алёшин поддерживал разговор выражением лица внимательного слушателя, а сам думал: «В моей голове распаренная гречка, а что же, Валерка, завелось в твоей? И с чего. И...ли... всегда было?».
     Повторилось однажды испытанное мало приятное чувство, когда случайно узнал, что человек, с которым постоянно общался, состоит на учёте врача-психиатра, а вот он, здоровый идиот, ничего не замечал. Выходило, что временно отпущенный пациент дурдома – этот человек, а нездоров он сам. Впрочем, как однажды Алёшин понял, грань между психиатрической нормой и отклонением от неё очень тонка, порой неуловима. Однажды волею судьбы оказался посетителем психоневрологической клиники в подмосковном Селятине. Навещал знакомую больную. Общался с проблемными пациентами, оказавшимися там не по при-чине частичной парализации после инсульта, и понял, что ему легко было бы остаться с ними в одной больничной палате, а они запросто могли бы ехать с ним для постоянного проживания в его квартире. Но вот заявление человека о своём общении с духами не могло не вызвать вопросы, в том числе серьёзные, если это не было игрой в интересность... «Стоп!.. Она мне Ольги простить не может!».      
     О чём шла речь в тот день, Алёшин не запомнил и не мог: Валерия говорила, он думал.
          - Э-эй, това-рищ пассажир!   
          - А?
          - Ваша станция. Ты обедал?
          - Сейчас пойду. У нас в три обедают. 
          - Четыре уже. Сейчас накормлю тебя. Вчера пирожки пекла. Правда, они холодные. Минутку, разогрею на сковородке.   
          - Не надо. Я бабушкины никогда не грею. Они и так вкусные. Со с чем?
          - Со с твоим сердцем.
     Валерия подвинула ситцевую занавеску, закрывавшую дверной проём выкрашенной в синий цвет дощатой перегородки, отделявшей комнату от уголка кухни между русской печью и крайним окном в левом углу дома, и скрылась за ней. Вернулась с кастрюлей в руках, поставила перед гостем белую тарелочку. Горкой сложила на ней полдесятка пирожков, блестевших румяной спинкой.
          - Приятного аппетита.
          - Только после Вас.
          - Не бойся, не отравлено. 
          - Кто вас, колдуний, знает.
          - Фу!
          - А? Хорошо, если так. А то правда, какой был бы смысл?
          - Кому ты нужен!
     Алёшин взял в руку верхний пирожок, мгновение подержал его под носом, закрыл глаза и откусил едва не половину. Покачивая головой от плеча к плечу, пожевал упругие кубики мясного фарша, одобрительно почавкал, заиграл дугами бровей и шумно выпустил сквозь ноздри тёплое облако ароматного духа. 
          - Се-ердце! Говяжье? Да с жареным луком! Хороши. У бабушки научилась?
          - У дедушки. Мать такие пекла. 
          - Говоришь: с  моим сердцем? А ведь у меня его нет. И давно. Представляешь, – похитили.   
          - Теперь и не будет. 
          - Ведьма!
          - Ведунья!
     Валерия просунула сквозь плотно сомкнутые губы острый кончик языка и дурашливо вытаращилась на Алёшина.
          - У-у-у!
          - А ты?... Со мной, а?
          - Я потом.
     В какой-то момент разговора хозяйка зажгла стоявшие на маленьком столике ароматные палочки. Гостя посадила на стул в центре избы. Ходила вокруг него, делала над его головой круговые движения руками, производила загадочные пасы и сбросы на пол и под печку. Он понял, что в спектакле самодеятельного драматического театра вполне мог бы справиться с несложной комедийной ролью, если сейчас ему удаётся подавить дрожащую в солнечном сплетении щекотку смеха.    
          - Ты знаешь, мозг человека очень похож на грецкий орех? Он тоже на два полушария разделён.   
          - Мозг или орех?
          - Молчи, а то съем сейчас… твой орех. Останутся… скорлупки.
          - И мозг тоже? Людоедка. Тогда и безмозглому кусочек… Пожевать… в сладостном забытьи безумия.   
          - Обойдётся. 
          - А в грецком орехе четыре дольки.
          - Зануда. 
          - Да, факты – они такие. Так весело подкалывать тебя: ты и не злишься, и не обижаешься.
          - Пикадор-любитель! 
          - Милая дама! Мне нечем Вам ответить.
          - Вот и помалкивай.
                7
     В описанных встречах Валерия и Алёшин лишь отчасти похожи на себя, действительных в их про-шлом. Между началом и завершением сегодняшних диалогов вчерашних встреч прошло пятьдесят лет. Один из собеседников на эту сумму лет старше, другой настолько же моложе. Но это, кажется, единственный недостаток бесед героев этой невыдуманной истории.    
     Читатель ошибётся, посчитав, что повествователь противопоставляет образованного Алёшина необразованной Валерии и мстит ей за позор своего унижения ученичеством в прошлом. Но вовсе нет. Начнём с того, что Алёшин сам получил не бог весть какое образование и по основной специальности диплома не работал ни дня. Пареньку из рабочей среды более хотелось получить высшее образование, нежели освоить профессию из перечня специальностей высшей квалификации. По этой же причине немало не определившихся в профессии выпускников школы выбирают педагогический институт. Не все люди нуждаются в по-лучении высшего образования, не каждому оно нужно, не всякому полезно. Однако хорошее образование, независимости от его источника, необходимо всем. Валерия была умным человеком и от рождения была наделена целым рядом способностей и дарований. Однако Алёшин никогда не заводил с нею разговор о причине её отказа от получения высшего образования в какой-либо из интересующих её областей знаний. Потому цена предполагаемых им причин невысока, хотя какая-то из них могла быть близка действительной. Или части разных собрались в одну общую. Нередко высшее образование родителей дети принимают за собственное достоинство и потому удовлетворяются имеющимся. К чему терпеть невзгоды жизни в военном училище, когда папа – генерал? Бывает и так, что человек обнаруживает в себе какие-то умения или способность принимает за посланный свыше дар и посвящает себя реализации или эксплуатации его (не говорю «развитию»). В случае материального успеха он и вовсе гонит мысли об окончании института соответствующего своей деятельности профиля. Иные люди в возрасте открытости и доверчивости «открывают» в себе сверхъестественные способности под влиянием чьего-либо мнения на свой счёт и движутся по жизни в его русле. Такое влияние в юности испытала на себе и Валерия. Несколько слов к сказанному будет добавлено, когда это будет более уместно и оправдано композицией всех частей произведения и подготовлено ходом событий этой маленькой истории, описание которой, кажется, претендует на объём романа. Но будет справедливым сказать, что Валерия была из тех, кого сегодня одни хорошо образованные люди или народные представители со здоровой психикой и сбалансированным умом называют «стукнутыми мистикой по голове»  . Однако она не принадлежала ни к искренне и кротко верующим, ни к тихо помешанным на религии, ни к страдающим религиозным бешенством пассивной или агрессивной формы.
                8
     Однажды, видимо, среди долгих и тяжёлых раздумий об истории отношений с Валерией, Алёшин записал в дневнике: «За всю жизнь меня любила только одна женщина, и та оказалась чокнутой». Но любила ли? А… то кого? То, что он считал сказкой, не было ли обманом, с одной стороны, и самообманом – с другой? Красочной иллюзией, эфиром, миражом. Реальность же была в Москве в осенне-зимне-весенние периоды года. Но была ли та правда отношений и чувств, если они действительно были, чистой? Ведь там, в её общении с тем городским компаньоном незримо присутствовал компаньон деревенский, летний. У какой-то западной группы есть песня «С'амээ вайф»  . А тут: С'амээ… х'азбэнд? Мужчина с одной женщиной живёт, другую любит. Но женщина способна надвое делить своё сердце и в одно время отдавать его половинки двум мужчинам, или целое – в порядке очереди.    
     Случается, долгие годы искренне дружишь с человеком, но однажды понимаешь, что ты был нужен ему только в качестве серого холста на подрамнике для его собственноручного малевания портрета своей персоны. Ему была интересна и важна не твоя жизнь, а его собственная в твоём отражении. А ещё, бывает, ты оказываешься лечебной пилюлей человека от его недуга одиночества и тоже не подозреваешь об этом, правда, не так долго, как в первом случае. Ещё ты становишься компенсацией чьей-то бездарности. И во всех случаях ты – предмет одноразового использования, наряду с прочими: в сервисе, медицине, гастрономии, общепите и личной гигиене. Если такой потребитель и захватчик чужих достоинств волею случая или своей навязчивостью становится приятелем одарённого живописца, то, безусловно, считает себя много талантливей, продуктивней и успешней. В то же время он не имеет в своём доме не только мастерской и хотя бы одной законченной картины, пейзажа или портрета, но даже комплекта кистей и пеналов с масляными красками в тюбиках из тонкого свинца. При этом он большой знаток искусства и настойчивый советчик. Но ах, как часто встречается в нашей жизни такое внешне невинное содружество мучителя и мученика, любителя человеческой крови и жертвы-донора.
     Заболевание это из области психиатрии и, наверное, диагностируется крайне трудно. Оно неизлечимо так же, как эгоизм или нарциссизм. Если воспользоваться языком хирургии, то болезнь эту можно вырезать только со всем больным органом тела человека, а в данном случае – вместе с головой. Однако сами страдающие этим заболеванием, знают ли они о нём, подозревают ли в себе интуитивно находят подходящие им лекарства и поддерживающие их здоровье в удовлетворительном состоянии средства среди дальнего человеческого окружения или создают его вблизи себя. Среди них много художественно одарённых людей. Вернее так: люди творческих профессий относятся к этой группе. Ну, те, в частности, что болезненно любят аплодисменты. Тип древний, распространённый широко. Его яркий представитель встречается читателям в книжке  французского писателя о маленьком мальчике с далёкой планеты.
     В разговорах при встрече Валерия создавала впечатление обычного человека, с десятком которых люди общаются ежедневно. И мало кто решился бы назвать её ненормальной в оскорбительном смысле. Странной – безусловно. А «не странен, кто ж?». Алёшин и о себе в смысле состояния психики не мог сказать, что вполне здоров. А уж за спиной-то чт'о о нём люди говорили! В числе этих сплетников немало было явных психопатов, но больше – рядовых недоумков.
     Много людей, нас окружающих не вполне здорово и не совсем адекватно. Немало тех, состояние психики которых медицина называет «пограничным». Они не там, но и не вовсе здесь. Эдакие «тутытамы», «шизики».   Действительно, объяснить поведение иных людей весьма трудно. Особенно это касается людей художественно одарённых. Все шизоиды   счастливо живут только внутри самих себя, в Пространстве Сво-ей Души, а в окружающем их мире лишь вынужденно присутствуют и не слишком рады этому. Отчасти Алёшин сам был таким. И если говорить предельно откровенно: однажды он сам полностью переселился в свою голову и стал жить в ней, выходя из неё только в случаях самой крайней необходимости.   
     Однако подлинное состояние здоровья психики человека проявляется не в словах, а в поступках, делах, результатах творчества. В одну из встреч Валерия вручила своему старому другу тоненькую тетрадку своих стихов. Содержание каждого произведения было иллюстрировано карандашными рисунками, штрихами и завитушками, какие встречаются в отроческих дневниках или в сборниках текстов песен девочек-подростков. Формально они выглядели столбиком строчек, каждую из которых отличала, на первый взгляд замкнутая самостоятельность содержания. Своим смысловым сумбуром они были похожи на подтверждение диагноза при составлении личного заявления о добровольном определении в лечебницу психиатрического профиля. В строгом смысле стихами они не были. В них не было ни рифмы, ни размера в силлабике или тонике, ни стройности белого стиха.Но это не были и стихи в прозе. Вместе с тем это была поэзия. Она не была на поверхности, в неё надо было вникать, едва ли ни разгадывать сплетение внешне не связанных зрительных образов с запечатлёнными чувствами и так входить в суть лирических переживаний. На вершине восхождения к эмоционально-смысловому посылу становилось понятно, что адресатом является сложный и блистательный мир подсознания, раскинувшийся на просторах коры больших полушарий мозга читателя, неведомый его носителю и который им ни разу не посещался. Произведение это предлагало воспринять Природу по-новому, увидеть её красоту и постичь мудрость. В нём объяснялся простой и трудный путь самосовершенствования, по которому человек может пойти добровольно, но, пожалуй, что и непременно должен, гонимый собственной волей.
     В сознании Валерии произошёл качественный скачок. Вобрав в себя множество видов разрозненной информации, она по-своему систематизировала её и изложила близким ей языком зрительных и чувственных образов. Если бы она пожелала и была к этому готова со стороны профильного образования, хотя трудно сказать о каком профиле в её случае могла идти речь, когда он должен был быть не один.Она вполне могла бы разработать собственный курс эстетического развития и даже открыть свою школу. Ни чьё творчество нельзя воспринимать поверхностно и высокомерно относиться к нему. Несведущий человек может принять репродукцию или список с одной из картин Николая Рериха за ксерокс работы ученика средней школы, победившего с ней в конкурсе юношеских рисунков. Чувственное восприятие живописи этого художника доступно каждому человеку, а вот для её понимания требуется школа живописи за плечами или, по меньшей мере, высшее образование с гуманитарным перечнем учебных дисциплин, среди которых обязательными являются изобразительное искусство и основы восточной философии. Несомненно и безусловно, в молодости Валерия была очень способным человеком с очевидными признаками  самобытного таланта, а то и природного гения.   
     Её жизнью руководили импульсы, и в поведении её не следовало искать строгой логики с безупречной последовательностью событий. В тоже время поступала она всегда естественно. Поведение её выглядело предельно натуральным. Речевые посылыи построения были логичны. Если она была чем-либо увлечена, то вполне серьёзно, с полной отдачей себя этому предмету. Увлечений могло быть одновременно несколько, с теми же свойствами и без категорического отрицания одного перед другим. Многое в её увлечениях, в том числе казавшееся несовместимым, оказывалось способным мирно сосуществовать. На первый взгляд это могло казаться следствием невежества, а на второй – формой полноты существования. Лишь бы в новом было благое начало или нечто несущее душевное равновесие, эмоциональное удовлетворение. Будь её внутренний мир мал, одно вымещало бы собой другое, но сосуществование множества опредмеченных идей только расширяло его границы. Возможно, её образ вобрал в себя, выразил и передал не Идеальную, но Подлинную Женщину.  Любой хорошо знакомый и всякий посторонний человек должен говорить о Валерии серьёзно и может допускать оттенки иронических смыслов. Но сквозь это отношение и оценки непременно должно проглядывать понимании, извинение и уважение… как минимум.    
     Но в чём состоит сердцевинная правда и действительная важность итоговых выводов повествователя? Откуда берётся лиризм тонких переживаний и звучит в трепете модуляций его голоса? Отчего возникает вибрация драматического нерва умозаключений в размышлениях нынешнего Алёшина?
     А что, если тогда для счастья их пирующей компании он не был достаточно хмелён? 
                9
     Прошлое всегда пребывает с нами. Оно – некая нарезка времён. Только времена эти не следуют одно за другим «паровозом» но одно время вмещается в другое, имея вид наполненного мороженым многослойного вафельного рожка, или они походят на сувенирную Матрёшку с родными сёстрами-погодками внутри. Отличаясь содержанием, они одинаковы лишь формально, существуют одновременно и активно взаимодействуют друг с другом.
     «Нарезка» и человек. В каждое новое время он другой. Из взятых в разных частях этой «болванки» цилиндрической формы дисков с любой перестановкой мест можно собрать круглое изделие новой конфигу-рации. Он – некий трансформер. Из его деталей можно составить множество внешне схожих копий. Вот только сегодня не из каких частей не собрать его вчерашнего.
     Невозможно сосчитать, чего и сколько Алёшин обрёл и утратил. Главное другое: ни что на свете не зря, особенно – встречи и чувства в годы молодости. 
     Люди ожидают от любви результаты, которые она не в состоянии им дать. В частности, счастье. Может быть, напротив, из неё вырастает дерево несчастья, а вот уже на нём зацветают ветви и зреют другие, вовсе неядовитые, съедобные и полезные плоды. Они в умственном, душевном, художественном и творческом развитии человека. Тебя разлюбили, и ты написал стихотворение, исторг душевное горе в текст и мелодию песни? Ну вот. В этом и счастье твоё. А посетившей любви и её виновнице – благодарность. И цветы – в знак Примирения и Торжества Добра. Ты обогатился, если в результате внешней потери внутренне вырос и окреп.
                10
     Из одного научно-популярного кинофильмов Алёшин с удивлением узнал, что психологи причисляют писателей к людям шизоидного типа. Заключение было сделано на том основании, что образное мышление и художественный склад ума, как некое отклонение от нормы – неизменные спутники и верные признаки его. Информация эта многое объясняла, но и ставила новые вопросы. Первым из них для него касался того, что считать нормой: талант или бесталанность? И подумалось, что было бы справедливым вести речь о двух нормах – большинства и единиц.
     Однажды, попутно размышлениям о причинах странного поведения Валерии, он бегло просмотрел страничку Интернета по интересующей его теме психиатрии. Не все признаки психического расстройства он нашёл в своей личности. По признакам Алёшину подходящим, понял, почему близко знакомые женщины называли его сумасшедшим, а знакомые далеко – странным. Они подменяли этим словом другое, менее распространённое в обиходной речи и менее понятное им. Какие-то отклонения от привычного поведения рядового человека делали его в их глазах «ненормальным». Вероятно, происходило это оттого, что людьми подмечалась особенность поведения или состояния, возникавшая в процессе или в результате его работы над стихами, песнями, музыкой, дневниковыми записями и малой прозой: заторможенность, отсутствие внимания, рассеянность. Состояние творческого «нездоровья» принималось этими людьми за нездоровье психическое.   
     Эти раздумья привели Алёшина к неожиданному открытию: он и Лера – люди одинаково анормальные и были такими всегда... людьми «параллельными». Паралюди не живут в мире людей, но лишь присутствуют в нём и среди них. Парочка была подобна птицам, которые гнездятся на земле, но живут в небе. Кто-то из них таким родился, кто-то таким постепенно или вдруг стал. Ему не было известно, какие люди формировали личность Валерии в её детстве и отрочестве. 
     Алёшин был дважды женат и стал дважды разведённым. Женись он в третий и хоть в четвёртый раз, – результат оказался бы прежним. Причина его неудачных браков, как позже он выяснил, всегда была одна: даже не догадываясь о том, в каждой супруге он искал Леру и не находил её. И потому, что её в них никогда не было, и, главное, – потому, что он, ненормальный мужчина, соединялся с женщинами нормальными. 
     Алёшин с Лерой – жертвы явления в этот мир и жертвы его обстоятельств. Они свели этих людей и долго держали вместе. Общение с людьми обычными им обоим было тяжело и одинаково приносило страдания. Тогда, в детстве, они на взаимную радость счастливо друг другом нашлись и спрятались друг в друге. Подобные им люди и сегодня отгораживаются от чуждого им мира обыденной реальности и погружаются в мираж фантазийного дурмана, когда не встречают окрылённое существо своей породы. 
                11
     Во время пребывания в деревне Валерия была окружена часто сменявшимися людьми круга её московского общения, состоявшего из адептов разного рода верований и учений. В этих обстоятельствах Алёшин не то чтобы избегал встреч с нею, но не стремился к ним. Прежде всего, он не хотел как-либо повлиять на таинственность атмосферы её нового мира грубостью вторжения скептика и маловера. К тому же, как и прежде, ради сохранения здоровья своей психики, он сторонился чудаков и легко помешанных. Избегал общения с людьми, инфицированными культовым бешенством на почве слабоумия или невежества, будь оно врачебным, гадательным или религиозным. Также не терпел, когда к нему приступали с каким-либо «истинным» учением, вторгаясь в его мир без спросу и внимания к его мнению относительно этого предмета. Раздражало и равнодушие к его «непросвещённой» точке зрения. 
     Алёшин считал, что человеку с признаками личности, а главный из них – наличие собственного мнения относительно важных вопросов и сторон жизни, следует избегать погружения в какие-либо учения. Ст'оит человеку это допустить, как он начинает пользоваться его словарным составом, теоретическим, практическим и терминологическим аппаратом. И всё это вместе стирает человека до невидимости, как ластик уничтожает графитную линию, оставленную карандашом на чистом листе чертёжной бумаги или альбома для рисования. Кому-то это нужно, для многих становится ценностью, но он опасался стать принадлежащим хотя бы к какой-то категории большинства, ни модной, ни популярной. 
     Массовый человек может позволить себе операцию на собственном мозге, и массово же люди позволяют делать это с собой. Уверенным такой человек чувствует себя только в системах связи с людьми, похожими на него. Он остро нуждается в коллективе, похожем на секту. По сути, из таких сект соткано всё общество каждой страны, и сама она – гигантская секта. Очень подходит таким людям религия с её праздничной обрядовостью, культом верховного божества и раболепное служение ему. Все они крепко нуждаются в нём, связывающем их в одно целое, сбивающем многих в один монолит, в котором растворяется личное «я» в угоду «я» групповому. Это придаёт людям чувство защищённости, но оно не более чем иллюзия: пере-давший власть над собой другому или другим ослабляет себя ещё более.      
     Определение типа сущностной разницы твоего сходства-отличия с другими людьми заключается в ответе на простой вопрос: ты сам что-то пишешь на ком-то или другой что-либо пишет на тебе? Хотя, воз-можно, тип человека не вполне зависит от его воли: одни люди рождаются стилом, другие – покрытыми сырой глиной дощечками для письма. Однажды молодому человеку кто-либо из его окружения, старших товарищей или ровесников, предлагает модель поведения. В процессе её усвоения она становится нормой. Овладение ею в совершенстве успокаивает его, а после вызывает потребность делиться своим опытом с другими людьми: теми, которые по молодости своей какой-либо жизненной модели ещё не имеют и потому нуждаются в покровителе, учителе, наставнике. Так образуются секты, и так они разрастаются. Даже в случае безвредности эстафеты того или иного учения сектантство имеет тот недостаток, что признавшие своё учение нормой считают его  противников или не доверяющих ему людьми неполноценными, ущербными, жалкими и потому достойными презрения или не имеющими равных с ними прав. Посвящённые жалеют непосвящённых за их несовершенство, смотрят на них свысока и относятся к ним с пренебрежением разной степени, воспринимают их равнодушно и холодны в общении с ними.
     Алёшин допускал, что в числе ряженых магов и знахарей особенно много пациентов, отпущенных до-мой на короткий период медикаментозной ремиссии с письменного разрешения главного врача психиатрической клиники. Однако в окружении Валерии были люди, действительно обладавшие выдающимися способностями в парамедицине и которые успешно применяли их в своей практике нетрадиционного целительства. В этом он имел случай убедиться на несчастливом примере своей жизни, когда получил травму и нуждался в срочной врачебной помощи квалифицированного специалиста в условиях, в которых его негде было взять и неоткуда было ему явиться.
     Первым автомобилем молодого мужчины стал тольяттинский «Жигулёнок» ВАЗ 2113, купленный им в Москве у первого хозяина зимой девяносто второго года. Летом он своими руками сделал в деревне гараж-сарай. Над бревенчатым каркасом в три с половиной на шесть метров по периметру и в два с половиной высоты соорудил двускатную крышу. За неимением в хозяйстве старого листового железа, покрыл его рубероидом, прибитым к кривым осиновым доскам, тронутых начинавшейся гнильцой, строительными кнопка-ми, банку с которыми нашла Валерия в пустующем гараже её отца, в котором когда-то он держал свою двухколёсную любимицу «Панонию» чёрного цвета. В перерывах плотницких и кровельных работ Алёшин приобретал навыки вождения малолитражного автомобиля на просёлочных дорогах, связывавших окрестные сёла и деревни. Фирма прогулочного легкового автотранспорта «За копейку на «Копейке» новоявленного Козлевича работала с утренней росы до вечерней, а в дни, когда водитель был пьян – круглосуточно. Из мужского состава деревень в его машине не ездили только горбатые старики, а из лиц женского пола не обслуженными оставались только груднички и парализованные старухи.
     Понятно, что двухмесячный отпуск духовного потомка Адама Казимировича промелькнул неделей. Надо было возвращаться на работу, но зимой в Москве машина не была нужна ему, и объяснялось это про-сто. Расписание лекционных и практических занятий со студентами строго, а возможность прибытия к их началу без опоздания, по преодолении десятков километров пространства мегаполиса от места жительства у Речного вокзала до располагавшихся в разных районах столицы учебных корпусов института из всех видов городского транспорта предоставляло только метро. Ни собственного гаража, ни места в боксе многоуровневой платной стоянки не было, а полгода держать несвежую железку в сугробе было неразумно. Поэтому решил оставить зимовать своё авто в деревне. Для разгрузки пружин колёсных амортизаторов винтовым домкратом поднял машину и установил на четырёх высоких берёзовых чурбаках так, чтобы её колёса не касались досок пола. Результатом своего труда остался доволен. Одобрительно хмыкнул, поцеловал красавицу в носик, запер ворота амбарным замком и уехал.
     И вот в июне года следующего приехал к своей сиротке. Открыл гараж и замер в испуге: висящий на столбах «Жигулёнок» стоял с большим угрожающим внезапным падением левым креном, а в улыбке никелированного бампера с резиновой губой, в морщинах переносицы радиатора и в глазах огромных фар за-стыло недоумение, неколебимая вера во «всё обойдётся» и предгибельный ужас. Машина сохраняла шаткое равновесие из последних сил, и будь у раскрасневшейся от напряжения малышки руки или были длинней внешние зеркала заднего обзора, она упиралась бы ими в стены гаража. Стало понятно, что под электромагнитными ударами стосковавшегося по обновлению мира и своим хулиганским проделкам яростного весеннего солнца промороженный за зиму суглинок оттаивал под гаражом и вблизи него неравномерно, и земля «гуляла», сохраняя каменную твёрдость в одних местах и поднимаясь мягким колобком ржаного теста в других. В такт с ней стыдливо и робко пританцовывал гараж, а в нём озорной молодкой дробила степ краснощёкая красавица машина в расписных сапожках из берёзовых чурбаков.   
     Автолюбитель решил посмотреть, как вернуть своей технике безупречно горизонтальное и неколебимо устойчивое положение. Но когда подошёл к левым дверям машины, доски пола прогнулись, стоящие на них чурбаки опор зашатались, автомобиль дрогнул и начал валиться в тёплые объятия долгожданного хозяина.
     Алёшин упёрся ногами в пол и стену гаража, подхватил машину под дверные пороги, как жених невесту при выходе из дверей ЗАГСа, навалился головой и грудью на боковую стойку и с запредельным напряжением усилий мышц и воли остановил падение сложного набора литого, кованого и штампованного железа своей подружки. Когда круговое колебание кузова машины прекратилось, он осторожно выпрямился и малыми шажочками встречающей долгожданных гостей японки победителем сошёл с дощатого татами. Идти к дому привычным для себя лосиным шагом не мог. Мгновенная нагрузка в тысячу килограмм веса была слишком серьёзным испытанием для позвоночника человека неатлетического сложения, при этом не являющегося натренированным штангистом-тяжеловесом с золотыми успехами на Олимпийских играх. Видимо, произошло смещение позвонков в поясничной области хребта его обезьяньего скелета. Из-за острых болей разогнуться полностью и стоять прямо он не мог. Не мог, не испытывая боли, ходить. Трудно было сидеть. Приходилось ложиться в постель, вставать с неё – всё с криком роженицы-первоходки и скрежетом волчьего оскала зубов. Ни гулять, ни работать нельзя было, а летнее время заслуженного в зимние месяцы отдыха только начиналось. Потащился к Валере, а у неё как раз гостила грузинка-экстрасенс. Осторожненько завела его Тамара за ручку на веранду дома, посадила на табуреточку, молча постояла за спиной минут пятнадцать-двадцать... И встал богатырь Алёшин, и топнул ногой, и притопнул другой. Наклонился-выпрямился, широко улыбнулся бессребреной лекарше большой благодарностью в качестве платы и пошёл домой молодец новеньким и счастливым, будто никакая беда с ним утром того дня не случилась-не приключилася.    
     Возможно, в тот самый сказочный час волшебного исцеления последствия травмы никуда не делись. Обладающие способностью управления потоками своей и чужой нервной и психической энергии люди во-все не воздействуют на поражённое место. Делая пасы руками над проблемным участком тела человека, на деле они воздействуют на его мозг и блокируют центр восприятия болевых ощущений. И выходит, их действия одновременно и целительство, и трюк ради сохранения тайны механизма процедуры. Однако под чахлым ростком этого предположения нет богатой почвы необходимых знаний. Попытки спасённого проникнуть в таинство нетрадиционной медицины не отменяют ни его благодарности своей спасительнице, ни её мастерства. Тем более, что после второй такой травмы, случившейся с бедолагой по его глупости во время возвращения из Покровско-Стрешневского лесопарка, когда он, держа перед грудью хозяйственную тележку с двумя двадцатилитровыми канистрами родниковой воды, шагнул с верхней ступеньки лестницы под-земного перехода троллейбусной остановки на Ленинградском шоссе, и его позвоночник в пояснице хрустнул, без помощи такой царицы он целый месяц пролежал дома, вставая с постели лишь в случаях большой  необходимости, а в случаях малых – пользуясь пятилитровой пластиковой канистрой, с которой в былые времена ходил за разливным пивом в стеклянную «шайбу» у моста через Малый Тушинской канал, протекающий вблизи дома по прежнему месту его проживания. Восстановился только благодаря крепости коренных зубов и регулярному висению на самодельном турнике из нержавеющей трубы, подобно свиной туше в обвалочном цехе мясокомбината.

     Одна из, как обычно, случайных и, как правило, непродолжительных встреч Алёшина и Валерии была с восточным ароматом.
     Валерия увлечённо говорила о восточной философии, индуизме. Звучали непривычные для русского уха слова: Шивва, Рама,  Ригведа, Махабх'арата.   
          - Так кто же твой учитель?
          - Зануда. Хорошие учения друг другу не мешают. Индуизм мне очень симпатичен. Исповедующие его исполнены светлой радости.   
          - У них не миллион ли богов? Два?
          - Ну и что?
          - Ничего. Совсем ничего. И я за красоту веры и радугу учений.
          - Говорят, много богов – что ни одного. Но не всё ли равно, какая религия помогает человеку чувствовать себя счастливым.
          - Согласен полностью… когда она кому нужна. Знаешь, о чём я сейчас подумал. А в твоём увлечении восточной культурой не моя вина?
          - А? Поясни.
          - Ну-у-у… Помнится, я разглагольствовал о христианстве, свои теории развивал.   
          - Много о себе понимаешь!
          - Да? Слава цветам. А это что у тебя за палочки? Уши чистить?
          - Дикарь. Благовония. 
          - Благо… вония. Похоже на славянизм. Не считаешь? Как понимаю, – разбавляешь вонь европейскую культуры ароматами азиатской?
          - Сейчас… Ты обалдеешь!
В интонациях и оживлении, с которыми были произнесены эти слова, из Валерии выскочила Лера. Она чиркнула спичкой по картонному коробку и подожгла кончик палочки с бархатистым покрытием. 
          - Чувствуешь запах, Ром?
          - Я чувствую себя монахом Шаолиня. М-м-м, да-а-а-а!.. Закрываешь глаза и ты – в Тибете. Нет, лучше в Тайланде, там немного теплей.   
          - Они из Индии. Сандаловое дерево. У меня много их. Разные. «Ладан», «Сирень», «Орхидея», «Медовая роза». «Опиум» вот. Он успокаивает. 
          - Ааа.. вот..?
          - Это? Ароматическая лампа. Наливаешь в чашу воду, добавляешь несколько капель эфирного масла и ставишь под неё зажжённую чайную свечку. Вот масло для неё. «Бергамот», «Апельсин», «Мята», «Лаванда», «Можжевельник»… «Пихта» и «Эвкалипт» воздух очищают. Такой естественный антисептик. «Сандал» восстанавливает душевное равновесие. А главное, – все эти запахи с тонизирующим эффектом… Бодрят, понимаешь?
          - Понимаешь-понимаешь. И ну стихи для детей писать!
          - Сказки! Мне очень нравится «Иланг-Иланг». Понюхай. А!?.. Как?.. В другой раз его... Иначе запахи смешаются.
          - И где всё это?..
          - В Рериховском центре.  Там на первом этаже Восточная лавка.
     Объяснения и демонстрационные действия доброжелательной волшебницы заворожили Алёшина. До покупки личного бубна и погружения в азиатские религии он с ума не сошёл, но по возвращении в Москву съездил на Кропоткинскую и накупил всего-всего. Дюжину пеналов с курительными палочками диковинных ароматов. Вырезанную из сандалового дерева подставку для них, украшенную золотыми вставками звёздочек и силуэтом азиатского слона. Похожую на песочные часы керамическую аромалампу с каплевидными пустотами в боках, с плавными переливами кофейно-молочных оттенков пастельной нежности красок. Уложенную в невысокую картонную коробку сотню чайных свеч, стройные ряды верхней четверти которых покрывал прозрачный полиэтилен. Весь ассортимент стеклянных флакончиков с эфирным маслом… За хорошее настроение утратившего самоконтроль покупателя платы продавцы не потребовали, потому что его мимические признаки скрывала маска деловой озабоченности, прятавшая, в свою очередь, постигший мужчину ужас от понимания суммарной стоимости его покупок.
     Все эти предметы религиозно-духовного культа помогли ему открыть то, что он заурядный мещанин, и попутно самопознанию, на своём примере утвердился в понимании того, что люди больше любят владеть вещами, нежели пользоваться ими. То же у него было в отношении мототехники, наборов гаечных ключей, гражданского огнестрельного оружия, пневматики для развлекательной стрельбы, оборудования и снаряжения для всего этого, спиннингов, удочек, подставок и крючков с леской и поплавками. Злоязыкие и ироничные люди справедливо дразнят таких людей «коллекционерами». 
     Палочки поджигал нерегулярно: только перед нечастыми посещениями редких гостей. В фитотерапии не нуждался: в доме он находился один, жены не имел, и с нервами у него всё было в порядке. Засыпал быстро, и сон его был крепок, потому что из-за повышенной учебной нагрузки в институте и параллельных уроков в средней школе снотворным его была усталость.
     Занятость одиноко живущего человека домашними делами бывает такой, что заправить аромалампу водой с маслом и поднести пламя зажигалки к фитильку свечки то слишком рано, то уже поздно, то некогда, то ни к чему, то просто лень, то нет подходящего настроения, то плохое настроение уже прошло, а хорошее ещё не начиналось… И вообще, пора ложиться спать: летом можно с приоткрытой форточкой, зимой – в тёплой духоте.      
     Когда осенью четвёртого года он переезжал в деревню на постоянное жительство, флакончики с эфирным маслом захватил с собой и пользовался ими в банные дни. Наливал в маленькую металлическую кружку крутой кипяток, капал в него масло и выплёскивал смесь на раскалённую буржуйку, на горячий камень возле неё, и выливал остатки в углубление крышки от эмалированного ведра, закрывавшей бачок с бурлящим кипятком. В эту минуту Алёшин ощущал себя внутри начала начал сотворения мира и был подобен зародышу птицы в недавно снесённом яйце: вокруг него белый пузырь водной тверди, а в центре, где он сидел – жёлтая воздушная твердь с дивным ароматом Иланг-Иланга.
     Если бы в христианском Раю Того света, когда был бы его достоин, Алёшина спросили о единственном удовольствии, которое он выбрал бы из всех существующих в мире живых людей и к которому мог прибегать по необходимости, он попросил бы одиночество. Должны же среди рабочих дней райской жизни быть дни выходные, ведь от непрерывного счастья можно устать больше, нежели от кратковременных невзгод. И вот тогда он ходил бы в баню с русской парной. А блаженство решения – один или в кампании с маленькой бутылочкой тёмного «Портера», случайно прихваченного в соседнем Аду знакомым ангелом из местного отделения курьерской службы, или доставленного пронырливым чертёнком в балетной пачке из перьев чёрного лебедя, – сливалось бы с удовольствием свободы от суетливых толп Присматривающих и Осточертевших ангелов, навязчиво хлопающих над затылком лопухами белых крыльев.   
     Вычитал в Интернете, что по признакам поведения и образу жизни он эскапист и даунфиштер. Но это знание ничего в его жизни и в нём самом не меняло. Хорошо ещё, что не социопат. Но позже это открытие помогло ему понять, что его дневники, с одной стороны, демонстрировали повышенную тревожность психики автора, с другой – невольно объясняли причины его стремления к одиночеству, через него к словесному творчеству, а в его процессе – к счастью, сопоставимому разве с управлением легковым автомобилем, но не главенствующему над ним. Безжалостное и грубое колесование с последующим четвертованием этим психопатологическим диагнозом его совсем недавно казавшейся ему и граничившей с гениальностью личностной уникальности не умаляли достоинства накопленных им дневниковых записей, которые когда-нибудь, как он прежде надеялся, в далёком-предалёком будущем покажутся интересными или станут полезными похожим на него придуркам обоего пола.    
                12
     В дни посещения места упокоения своих предков на Караваевском кладбище и погребённых там знакомых людей, Алёшин изредка подходил к могилке тёти Нины. Никогда не лежали на ней фантики от принесённых шоколадных конфет, скорлупа от склёванных птицами пасхальных яиц, растаскиваемые муравья-ми крошки печенья или пряника, которые в Радуницу обыкновенно оставляют в изголовьях могил своих близких верующие и неверующие люди России. И те, и другие в душевной сердцевине своей остались язычниками, которым необходимо общение со своими почившими предками не только идеальным словом, но и материальным предметом. А самый драгоценный из них – пища и главный среди множества её видов – хлеб, высокий ранг которого сохраняется тысячелетиями. Может быть, посещению могилы матери дочери мешало чувство какой-то вины?
     Никогда не было на могиле матери Валерии живых или искусственных цветов. Однажды дочь водрузила на восточной стороне могилы матери серый валун с арбуз средней величины. Причина этого действия была как не известна, так и не понятна. Могут быть ошибочны выводы по поводу этих фактов, но и легко-мысленно не усматривать связь между ними. Возможно, это было публичным знаком её протестного отношения к христианской религии. Таким образом проявилась её новая вера или приверженность модному учению. Знать этого нельзя, а догадаться невозможно. Однако у живущих в среде и обществе традиционной культуры людей не должно возникать ни двусмысленности относительно вида и убранства места погребения предков, ни вопросов к потомкам, ни их осуждения, ни обоснованных или неясных подозрений.
     И всё же бывает, за серой мутью предрассветного тумана сам предмет различим плохо, но хорошо видны его острые углы или выступающие детали. И, может быть, не случайно факты называют вещью упрямой. Не было понятно, какой смысл был заложен в надгробье такого вида. Что за мысль оно должно сообщать стороннему посетителю кладбища и что означало для исполнительницы. Но казалась совершенно очевидной осмысленность совершённого действия. В этой ситуации человеку приходится или догадываться, или строить предположения. Данный факт может говорить и о совершении какого-то ритуала языческого толка, и об острых противоречиях при жизни бывших между матерью и дочерью, и о психическом неблагополучии поступившего таким образом человека или находившегося в какой-то момент или период жизни в крайне нервном возбуждении. В добрых отношениях люди стараются снять тяжесть с груди лежащего больного человека или тела покойного. Обратное этому деяние похоже на посмертное мщение, колдовство, ворожбу, акт магии. Невольно приходит на ум осиновый кол. Думается, что никаких поводов мать не давала, а все они родились в путаном сознании дочери. Но, конечно, всё это догадки, предположения, фантазии, а их, как известно, больше всего там, где не хватает достоверных фактов, признаний и свидетельств.
     Сегодня скажут: «Тёмная история». Сквозь неё действительно плохо видно, а в прошествии времени всё хуже и хуже. А может быть, темноту напускаем мы сами своими вольными догадками, недобрыми подозрениями, сложной конструкции версиями и пустоместными предположениями?
     При всей неясности причин и смысла следствий происходившего, это была житейская история, из тех, когда поступки человека трудно понять и объяснить, нельзя оправдать и простить, но хочется его пожалеть… 

     В последние дни догорающего сезона отпусков Алёшин поехал отдыхать дикарём в один из малых городков побережья Латвии, архитектурой похожего на сосновые предместья курортной Юрмалы. Случайно, как-то, на ходу и вдруг, познакомился с тремя прибалтийками своего возраста. В ходе весёлого общения одна из них незаметно исчезла, но остались её подруги – блондинка и брюнетка. Обе были равно симпатичны ему. Будто бы им был приятен и он. Однако ни одна из них, со свойственной представительницам северо-западных народов внешней сдержанностью чувств, никак не выказала этого. Это была известная миру прогрессивного человечества солидарность тамошних женщин, не предающих своих подруг из мстительной ревности к их самцам. По-курортному он не пообщался ни с одной из них и по завершении двух недель чудесного, лёгкого и ни к чему не обязывающего флирта собрался ехать по намеченному маршруту путешествия дальше. На Центральном железнодорожном вокзале Риги, в минуту прощания у ступеней плацкартного вагона, брюнетка, глядя поверх головы провожаемого подругами мужчины куда-то в небо, загадочно произнесла:
          - Надеемся с Вами увидетцаа.          
     На его молчаливый вопрос в удивлённом взгляде добавила:
          - Нам тоже надо в Таль-лын... Возможно, на этой неделе, да. А Вы, так понимаю, к родственникам.   
          - Нет. Одна знакомая преподавательница моей альмаматер попросила своего бывшего студента встретить меня и поводить по старому городу.
     Девушки были одинаково милы, но всё-таки Алёшин заставил себя ответить на вопрос, с кем из них он хотел бы встречаться, если бы посчастливилось выбирать. Искоса глянул на обеих и отдал безусловное предпочтение одной. Решение подготовило то обстоятельство, что обыкновенно он сходился с блондинка-ми, а брюнеткам не доверял и потому всю жизнь сторонился их... Ни в коем случае не опасался, нет!.. То есть... просто... боялся их. Ну очень!   
     В то время ему было крайне жалко тратить время на что-либо, кроме своих упражнений в литературном сочинительстве, и он категорически запретил себе кому-нибудь и когда-либо давать номер своего домашнего телефона. «Язык без костей» – да. И точно, «враг мой». Но, кажется, у него есть собственный мозг. Язык повернул голову Алёшина к изумруду бездонных колодцев глаз на смуглом лице неотрывно и с едва угадывавшейся тревогой смотревшей на него блондинки и произнёс:      
          - Хотите, я дам Вам свой телефон?
     Мужчина задавал прямой вопрос с очевидным содержанием и серьёзными последствиями и не верил, что слова эти звучат со стороны именно его тела, и что этот спикер – он сам.
     Брюнетка ответила за подругу.
          - Мы знаем Ваш телефон. Людмила Георгиевна  дала.
     «Людмила Ег...горрррррррррррровна! Администраторша гостиницы... Батюшки мои, да здесь Русью пахнет». 
     Непонятно, по какой причине, однако по возвращении из Таллина в Москву Алёшин стал встречаться с прежде не знакомой ему девушкой с волнистыми волосами огненного цвета начищенной до блеска меди. По странному совпадению, все три девушки жили в одном доме с одним подъездом, расположенного в середине узкого фасада. За входной дверью находилось просторное парадное со светло-бежевым в лёгкий жёлтый оттенок потолком на пятиметровой высоте. Потолочных люстр и настенных светильников в нём не было. Просторное помещение освещалось только уличным светом, пробивавшимся сквозь решетчатый набор запылённых стёкол огромного окна с левой стороны. За широкой двухмаршевой лестницей у правой стены бежевого цвета широкая площадка перед коридором бесконечной глубины с дверьми квартир гостиничного типа. Налево встык с лестницей – невысокое ограждение лестничного проёма из металлических прутьев с крашенными в бежевый цвет деревянными накладками перил. Широкая овальная арка в смежной стене за ним открывала просторную прихожую служебной квартиры, в которой, видимо, проживала большая семья. 
     Однажды он в паре с рыжеволосой спускался со второго этажа на первый и повстречал поднимавшуюся по лестнице Её... Ту из первых двух, что нравилась ему больше её подруги, девушку-рижанку и с которой он стал бы встречаться даже после смерти их обоих. Поравнявшись на площадке между лестничными маршами и вежливо уступая друг другу дорогу, они поздоровались долгими взглядами.
     Вторая встреча произошла, когда он с длинноногой рыжеволосой чертовкой спускался верхним маршем, а она поднималась им навстречу. Нарочно встречи эти, конечно, никто не устраивал, но они не могли быть простым совпадением, тем более случайностью. На этот раз они за мгновенье разряда грозовой молнии обменялись электрическими дугам горячих взглядов. Отбивающее частую дробь сердце прекратило попытки вырваться из груди и побежать за ней только утром следующего дня. 
     Вечером через неделю их пара направлялась в кинотеатр смотреть голливудскую комедию пятидесятых годов. Они спускаются по лестнице. Навстречу им поднимается брюнетка. Он разошёлся с нею, как с человеком незнакомым. Не успели они под руку с рыжеволосой сойти с последних ступеней, брюнетка возникла у лестничного ограждения, по пояс свесилась над лестничным проёмом и, словно она – их давняя подруга, приветливо крикнула:
          - Возьмите Геру с собой!
     Спутница его оживилась, глянула вверх и дружелюбно крикнула вслед кафельному отклику на металлический цокот удаляющихся шпилек:   
          - Да-да, конечно!
     Они едва ни бегом поднимаются на второй этаж. Алёшин задерживается у перил лестничного ограждения, а златовласка решительно идёт сквозь арку, входит в прихожую и в лёгком замешательстве останавливается под матерчатым абажуром подвешенного к высокому потолку электрического светильника. Он видит, как навстречу ей выходит девушка в бледно-розовом платье с продольной белой полосой в абрикосовых розах. Его Гера оказывается невысокой девочкой-подростком с кукольной правильности и красоты головой под прямой гладью тонких пшеничных волос, собранных у темени в коротенькую косичку с маленькой кисточкой и серебряной «невидимкой» с рубиновой «Божьей коровкой» в чёрных крапинках.   
     Алёшин не чувствует ни пола под ногами, ни своего тела, потому что мысленно стоит рядом с ними и только благодаря предельному напряжению нервов слышит согретые материнской заботой негромкие слова своей компаньонки: 
          - Идём с нами? В кино. Американское!         
     И вдруг, против горячо ожидаемого им ликующего согласия, с хлопаньем в ладоши, девочка тихим голосом спокойно и твёрдо произносит:      
          - Не хочу.
     А он, стоя за дверным проёмом, не смея двигаться и боясь даже хотя бы чуть шевельнуться, с по-волчьи тянущимися к небу губами, громко завыл и стал выкрикивать милой своей Гере, открытой подсказкой отличника стоящему у доски не подготовившемуся к уроку другу-однокласснику невозможно нужный ему ответ:
          - Хочу-у! Хочу-у! Хочу-у! Хочу-у! Хочу-у! Хочу-у! Хочу-у! Хочу-у!.. У-у-з-з… Уа-й… Ай-и… Яй-и… И-яйии!.. И-иххх-хах!.. И… не мог успокоиться – до самого весенней капелью льющегося из уголков открытых глаз и непрерывной струйкой стекающего на мокрую подушку пробуждения в серую пелену прохлады раннего рассвета.   

     Всего-то, наверное, в один-другой десяток секунд реальной длительности, а такой долгий сон, с малый рассказ. Поверить нетрудно, что в мгновенье катастрофы или в предсмертный час перед глазами человека пролетает вся его жизнь. И впервые произошло то, чего не было никогда: сон этот привиделся Алёшину «в двух томах». Сначала была первая часть сновидения. Он проснулся, полежал, подумал о нём и забыл. Потом нехотя встал включить и выключить свет в ванной комнате. Попил. Лёг. Сразу заснул. И состоялось продолжение. Проснувшись под утро, с документальной точностью и ясностью художественной киноленты вспомнил обе части. Но девушки и не думали расставаться с ним. Должно быть, пожалели доброго малого.  Алёшин вновь провалился в сон и увидел его финал.
 
     Их дружная компания расположилась на ровном прямоугольнике ослепительной белизны мелкого песка, окружённого малорослыми кудрявыми соснами курортного побережья Балтийского моря. Брюнетка лежит на махровом полотенце в продольную полоску. Блондинка с причёской изумрудоглазой героини кинофильма «Три плюс два» расположилась на крашеной в зелёный цвет массивной парковой лавочке с крутым изгибом высокой спинки. На стоящем рядом с ней низеньком лежаке из неокрашенных деревянных реек растянулся молодой мужчина. Он без смысловых посланий переглядывается с небом, чайками, морем и обеими девушками. Компаньоны вяло слизывают прохладу сладкой мякоти с купола вафельных стаканчиков «Пломбира». Они молчат, потому что янтарного цвета коктейль из щадящего солнечного тепла и пуховой лёгкости ветерка со стороны моря всех пьянит одинаково и погружает рассудок в целительную дремоту. Но вот Наташа принимается целить ему в широко раскрытый рот капельками начавшего стремительно таять мороженого. В случаях попадания капелек «в десятку» она едва заметно улыбается и заливается смехом, когда липкой массой покрываются губы ротозея. Досадные промахи стреляющую амазонку занимают больше. Малоподвижная мишень не показывает вида, что понимает это и, слизывая сладкие снаряды, недовольно рычит и, предупреждая о неминуемом и жестоком наказании, кулаками гориллы бьёт в барабан волосатой груди. 
     Глаза брюнетки следят за увлечённой детским развлечением пары из тени соломенной шляпки, и её сердечная доброта блестит влагой сестринской радости. Телесная лёгкость и ленивая безмятежность отменяют порывы к движению. Троицу связывает и роднит чувство душевного блаженства, отчего беззаботным и счастливым молодым людям кажется, что их соединяет вечная любовь и непорочная чистота.