Мир внутри мира. Воронка

***

Костёр догорел, и лес погрузился во тьму.

Саина долго всматривалась в тлеющие огоньки, а когда погасли и они, поднялась.

Онемевшие пальцы ныли от холода, потому девушка, отложив телефон, спрятала те в рукава. До утра она уже ничего не напишет.

Вот встанет солнце, тогда — да. Вдохновение, скорее всего, вернётся. Искусственная подсветка телефона не была способна выделить необходимое количество энергии для её воображения или памяти. Да и костёр окончательно потух.

Пока Родион за ним следил, всё было в порядке. Но стоило ей остаться с огнём наедине, тот продержался в этом мире всего около получаса. Не вывез накрапывающего дождика и её переменчивого участия в своей судьбе. Ведь она, захваченная письмом, подкидывала хворост всего раза три, тогда как этой природной печи требовалось куда больше.

Саина, повернув голову, старалась разглядеть нутро палатки. Только сейчас девушка заметила, что Родион оставил полы той раскрытыми.

— Ну тебе, конечно, и так хорошо… не холодно,

успокоительно прошептала она и двинулась наощупь.

Через пару мгновений девушка уже была внутри и с радостью обнаружила, что в палатке тепло.

«Наверно, Родик включал перед сном радиатор».

Подумала Саина, тут же негромко воскликнув:

— Боже, так это сколько же я просидела снаружи?

Мужчина зашевелился во сне, и девушка прикусила язык.

— Тише…

Шёпотом сказала она самой себе.

Затем, высвободив из рукава руку, Саина достала телефон и впервые за несколько часов осмысленно на него взглянула.

«Земное время — ровно три».

Продекламировал внутри неё чей-то знакомый голос, и девушка, приняв информацию к сведению, стала обустраиваться на ночлег.

Через пять минут, прильнув к Родиону, она стала успокаивать дыхание. Другие миры ещё не полностью её отпустили, сюжеты продолжали роиться в голове, точно осы. А сердце, естественно реагируя на всю эту суету, отстукивало нервный ритм.

И только близость любимого человека наконец вернула Саину в тело. Сознание окончательно переместилось в палатку.

Теперь девушка различала его и своё дыхание, шуршание капель о материал палатки, грела руки о тёплую кожу своего Роди.

«Почему я всегда так беспокойно возвращаюсь?»

В очередной раз спросила девушка саму себя и опять не получила ответа.

Но и на этот раз она приняла это как данность:

«Да! Для неё писать что-либо — это не только удовольствие, но и мука».

Саине было сложно возвращаться из выдуманных и вспоминаемых миров. Они, опутывая её точно лианы, удерживали на пороге, затрудняли переход.

Особенно этот мир — вязкий и фрагментарный, лишь издалека напоминающий земной. Но когда девушка погружалась туда целиком, то чувствовала, насколько эта реальность отличается от земной. Пожалуй, только образ Родиона был способен перенести её оттуда настолько быстро, насколько это было вообще возможно.

Так происходило со всеми мирами и реальностями, и здесь, к счастью, этот приём тоже действовал безотказно.

Ей просто нужно скорее дописать новую реальность до точки. Проявить в ней всё, что она сможет проявить. И тогда Саина без сожаления её оставит. Ведь, в отличие от других нарисованных ею миров, этот не стал девушке дорог. До сих пор оставаясь почему-то чуждым.

— Может, попросить Родиона сделать к нему иллюстрацию, чтобы я его полюбила?

Задумчиво произнесла она, почувствовав, что идея хорошая.

Родион был тем самым волшебником, что превращал далёкое и холодное в близкое и понятное.

Его замечания и рассуждения, зарисовки к её текстам помогали девушке осмыслять их по-новой.

Повинуясь импульсу, бережно и нежно, насколько могла, она сжала мужчину в объятиях.

— Я так тебе благодарна!

Он не проснулся ни от её прикосновения, ни от её восклицания, но инстинктивно тоже прижал девушку к себе.

Его душа в этот момент гуляла по собственным мирам, но одновременно слышала и возлюбленную.

От ночи же оставался какой-то огрызочек — около двух с половиной часов.

Взойдёт солнце, они займутся любовью, умоются в озере и позавтракают. А потом начнут новый день. Как всегда — просто и одновременно творчески.

Саина, вздохнув, закрыла глаза. Она знала, что изображаемый ею мир ещё внутри. Тот никуда не делся — просто ждёт, когда её сознание отпустит контроль.

И девушка сдавалась ему во власть. Надо было хоть немного поспать. Через пять минут, поместив свою ладонь в руку Родиона, она снова переступила фантомный порог.

***

Алику опять снилось, что он делится на части. От тела, повинуясь какой-то стройной симметрии, отделяются сначала руки, потом процесс захватывает пальцы и кисти и переходит в нижнюю плоскость. В момент отделения коленей Алик проснулся.

В окна бил яркий зелёный свет, и даже новые отражающие шторы не спасали от нарастающей головной боли. Она представлялась ему в образе липкой извивающейся змеи, которая медленно заползает в мозг и заполоняет собой всё его пространство.

Мужчина ненавидел зелёный свет, и утро было для него самым тяжким временем суток.

Он толчком сел в кровати и посмотрел на мирно спящего соседа. В нём шевельнулось что-то вроде зависти, потому, с трудом подавив желание совершить что-нибудь громкое и бессмысленное, Алик подошёл к окну и отдёрнул штору.

Потребовалось какое-то время, чтобы в висках перестало бешено пульсировать и глаза привыкли к зелёным всполохам.

Внизу была привычная картина.

Дорога напоминала остановившийся автомобильный конвейер, один конец которого уходил далеко в бесконечность, а другой скрывался за углом соседней улицы.

Прямо под окнами мужчина средних лет ругался с кем-то на кастильском диалекте, сопровождая выкрики размашистыми движениями рук.

Алик неплохо знал этот диалект. Там, где он раньше жил, ему часто приходилось встречать выходцев из Северной Испании. Но на этот раз вместо привычной ностальгии он ощутил прилив раздражения.

Он потёр виски и в очередной раз подумал, что здешние люди тратят слишком много энергии на экспрессивную речь, тогда как имеют доступ к функции обмена мыслями.

Здесь вообще его многое раздражало — яркий свет по утрам, вечная спешка, звуки клаксонов и нестройные ритмы местной музыки.

Всё это напоминало ему огромную воронку, засасывающую окружающее пространство вместе с людьми.

Воронка сначала заворачивалась вглубь, уменьшаясь до микроскопических размеров. А потом взрывалась, как нарыв, готовясь к новому циклу и потому выбрасывая всё лишнее.

Видимо, этим лишним оказался и он сам, потому как уже два с половиной года не мог приноровиться к суетливой жизни территории Дня.

Он родился на стороне Ночи и впитал её дух с молоком матери.

Сейчас в его родном городе только пять часов, и он ещё погружён в прозрачные дремотные сумерки, разбавленные огоньками редких фонарей.

Алик успел погрузить себя в далёкое, родное пространство и даже ощутить смесь пряностей ночи, когда услышал за спиной смущённое покашливание.

Его сосед по комнате Ми Хен уже был умыт, одет и гладко выбрит. Ему явно не терпелось приступить к какому-либо действию.

«Когда он только успел?»

Подумал Алик, лениво стягивая выцветшую пижаму.

Через полчаса они уже пробирались в густом потоке людей и стоящих машин, прочерчивая немыслимые зигзаги между последними.

Аликом уже в первые дни его пребывания на Дневной территории было усвоено, что самое надёжное и быстрое передвижение здесь — это передвижение пешком.

Большинство электромобилей, встречающихся на пути, были пустыми, производя впечатление давно заброшенных и забытых. И лишь немногие из них оптимистично сверкали гладко отполированными боками, что говорило о рачительности их хозяев.

«Это надолго».

Подумалось Алику.

Они уже сворачивали на соседнюю узкую улочку, ряды машин стали значительно реже, и вдалеке даже наблюдалось какое-то движение.

Произведя ещё один обводной манёвр, приятель нырнул в тёмную сырую подворотню, и Алик последовал за ним.

— Ты уверен, что это здесь?

Мысленно спросил он своего попутчика.

— Должно быть тут.

Ответил Ми Хен вслух.

— Пять лет назад точно было тут

Вскоре они нашли покрытую ржавчиной вывеску «Бюро виз», которая крепилась на совершенно голой, без намёка на дверь, стене.

Алик с недоумением оглядел стену и увидел в углу чердачную лестницу, ведущую на небольшую квадратную площадку на уровне третьего этажа.

Через минуту мужчина уже наблюдал, как друг с кошачьей грацией и ловкостью карабкается по лестнице.

Его собственное восхождение заняло куда больше времени, но наконец и он достиг заветной каменной площадки.

Приятели почти одновременно потянулись к ручке двери, прорезанной в стене, но вдруг Алик, повинуясь какому-то инстинктивному порыву, руку отдёрнул.

Ми Хен снисходительно улыбнулся.

— Ну, попробуй! Тут, главное, сосредоточиться

Алик мысленно воспроизвёл длинный коридор, выкрашенные в белый цвет стены и ряды ожидающих, расположившихся вдоль неё на деревянных скамейках, а потом с ожесточением потянул ручку на себя.

Несмотря на царивший в помещении полумрак, мужчина сразу понял — перед ним пустая комната. Лишь в дальнем левом углу неаккуратной кучей громоздился какой-то строительный мусор.

— Дай, я.

Приятель захлопнул и вновь распахнул дверь.

Теперь за ней и вправду оказался тот длинный коридор с белыми стенами, только народу было намного больше, и не наблюдалось ни одной скамейки.

Ми Хен растворился в толпе, а Алик встал в хвост очереди.

«Это надолго…»

Уже привычно подумал он и от нечего делать начал пересчитывать людей.

Он успел дойти до второй сотни, когда из заветной двери в конце коридора появилось улыбающееся лицо соседа. Тот призывно жестикулировал.

Алик начал протискиваться сквозь зароптавшую толпу и ощутил себя в безопасности, лишь скрывшись за стальными дверями кабинета.

Обстановку комнаты, куда он попал, можно было назвать аскетичной: добротный дубовый стол, два старых деревянных стула, железный сейф и огромных размеров шкаф — обычная декорация для подобного рода учреждений.

За столом сидел мужчина европейской внешности лет шестидесяти и просматривал какие-то документы.

— Это он?

Не отрываясь от бумаг, обратился он к Ми Хену.

— Он самый!

Радостно ответил тот.

— Так… Выходец с Ночной Территории, двадцать пять лет, женат, послужной список отличный, участвовал в устранении беспорядков на площади. Так, так… Что ж, мы можем помочь вам перевезти сюда семью и подыскать на первое время жильё, а потом...

Алик протестующе замахал руками:

— Нет, я хотел бы получить разрешение на выезд, я уже полгода не могу покинуть территорию.

Европеец заметно погрустнел и вопросительно посмотрел на Ми Хена. Тот в ответ лишь развёл руками.

— Ну что ж, получение разрешения, как вы сами видите, дело хлопотное… В деле не хватает справки пограничной службы о том, что они к вам претензий не имеют, на учёте уклонистов вы не стоите, ну сами понимаете...

Дальше чиновник начал бубнить что-то неразборчивое, и мужчина почувствовал, как зашевелилась знакомая змея в голове.

Оказавшись через пятнадцать минут на улице, он сделал три глубоких вдоха, и внутри стало проясняться.

— А всё-таки зря ты не хочешь остаться.

Ми Хен нажал кнопку на фонарном столбе, и к ним почти тотчас подкатило такси.

На лобовом стекле красовалась предусмотрительно приклеенная табличка: «Нет рейсов в Центр и на Южную».

Приятели заняли два задних дивана, и Ми Хен произнёс:

— К стене!

К стене они подъехали, когда зелёный свет уже начал расслаиваться и меркнуть. На смену ему из-за горизонта уже наступал мягкий оранжевый.

Алик с удовлетворением прислушивался к тому, как утренняя змея, медленно разматывая кольца, уползает прочь. До следующего утра.

Здесь, возле Стены, дышалось намного легче. Приятно было думать, что в нескольких десятках километров начинается Ночная Территория. И над ней в этот миг встаёт маленькое искусственное солнце, чтобы обогреть и напитать светом всё живое, в том числе и его родной апельсиновый сад.

Он живо представил себе жену, хлопочущую по хозяйству на летней кухне, и розовощёкого малыша, мирно спящего в тени деревьев.

Начальника погранзаставы не оказалось на месте, и никто не мог сказать, где он.

Промаявшись даром около двух часов, приятели решили отправиться на поиски сами.

Посещение банного комплекса, осмотр прилегающей деревушки, а также прочёсывание местного редколесья не принесли никаких результатов.

У Стены стало известно, что начальник забегал на пару минут и снова уехал к министру с докладом. И теперь, скорее всего, уже не вернётся в часть.

Всю обратную дорогу Ми Хен объяснял другу свою теорию новых резонансных полей и, захлёбываясь, убеждал в практической её выгоде.

Алик, потерявший нить в самом начале, кивал, соглашаясь, но его мысли текли в другом русле.

Он думал о своём неоконченном романе, который пылился в ящике его стола между старых открыток и писем.

Ми Хен даже, наверное, и не подозревал, что есть ещё люди, которые пользуются письменными принадлежностями и понятия не имеют о теории закрытых пространств.

Его сосед — настоящее дитя прогресса.

Единственное, что тот делал по старинке, — это разговаривал вслух.

Тогда как единственное, что перенял Алик у Дневной территории, было способностью общаться беззвучно.

«И всё-таки Ми Хен отличный друг, чуткий и верный».

Подумалось ему.

Затем он вспомнил, что где-то читал о противостоянии физиков и лириков в начале позапрошлого тысячелетия.

«А впрочем, верно, это всё вымысел или красивая легенда. Как и про чиновников прошлого, взошедших тысячи лет назад в свои кабинеты, точно на гору Олимп, и так до сих пор ту и не покинувших. Они, видимо, скоро превратятся там в мраморные изваяния, в неприкосновенных божеств».

Алик, сведя ладони в молитве, шутливо им поклонился.

Начальника погранзаставы у министра не оказалось, друзья нашли его уже на докладе у главы пограничного управления.

Выслушав на ходу их просьбу, тот энергично замотал головой. Он лишь посоветовал посетить сначала миграционное управление или, на худой конец, архив сведений об иностранных гражданах.

Вновь чёткий алгоритм — воронка закручивалась.

Апельсиновый свет между тем поблёк. Над городом сгущались синие вязкие сумерки.

«Ещё одна ночь без звёзд».

С тоской подумал Алик.

Друзья привычно коротали вечер на кухне, заедая голод и усталость печеньем, а ещё своими сомнениями и чаяниями.

Сосед, неизменно полный оптимизма, готовился нести свою научную теорию в какой-то продвинутый НИИ. Не позднее двух месяцев ему должны были выдать патент на исследовательскую деятельность.

Алик же предавался мечтам о том, как через два месяца будет собирать урожай в своём саду. И его дом наполнится с детства любимым ароматом самых ранних апельсинов.

— Завтра в миграционное попробуем…

Засыпая, пробормотал Ми Хен.

— Попробуем…

Эхом отозвался Алик.

Он закрыл глаза, мысленно готовясь делиться на части.

Воронка закручивалась всё плотнее.