Макс Бел

Предисловие

Помните изящный мысленный эксперимент, который придумал старина Максвелл — мы пустим в шар с дырочкой крошечного нанодемона, а нанодемон в знак особой признательности пусть выпускает в одну часть объёма быстрые молекулы, а медленные оставляет в другой. И так мы получим парадокс, когда горячее в шарике само по себе отделится от холодного — но ведь нельзя же так себя вести, фарш невозможно провернуть назад! Второе начало термодинамики получило этим экспериментом серьёзную рану, но его чудом смогли спасти другие умники, посчитав, что никакой нано-демон не будет работать «на шару», то есть бесплатно, а работой на коммерческой основе никого не удивишь ни двести лет назад, ни тем более сейчас.

Конечно, не факт, что ты это помнишь. С другой стороны, ты, возможно, уже готов придумывать систему, где вместо демона работает хитрейшая фильтр-мембрана или складываются в особенный кукиш квантовые эфирно-бозонные поля. Но это всё пустое. Лучше попробуй представить, что вместо абстрактного шара с дырочкой ты находишься внутри костяного шара с шестью — собственной юной головы — и в такой позиции каким-либо образом можешь подсказывать, какой именно вариант нетривиального жизненного выбора тебе делать в любую важную минуту. Эффект получится едва ль не сильнее, чем у Максвелла.

Конечно, ты возразишь: дескать, какой толк воображать то, чего быть никаким образом не может. Но, просто поверь мне — может.

Вселенная содержит в себе невообразимое количество вариантов организации материи, в том числе и таких же, как мы с тобой, живущих похожие жизни и не догадывающихся о существовании своих астральных близнецов. Возможно, живущих в своём времени, которое никогда с нашим не пересечётся. Более того, Вселенная сначала расширяется, а потом сжимается, повторяя всё по второму кругу, а сжавшись, запускает новый цикл — и к невообразимому количеству вариантов добавляется очередной по счёту множитель. И будет добавляться столько, сколько потребуется.

Словом, коль скоро уж существует во Вселенной мир, где ты читаешь эти самые строки, то где-то ещё имеет ненулевую бытийную вероятность и такой мир, где такой же в точности костяной шар с шестью дырочками всегда делает тот выбор, какой ты здесь считаешь для него лучшим. Пусть даже на каждый такой мир найдётся и полтора-два других, где выбор каждый раз делается неверный.

«Мы живём в лучшем из миров», некогда предположил Лейбниц. К этому утверждению в обозначенном контексте мы ещё как-нибудь вернёмся, но попозже. Прямо сейчас же нас ждёт экскурсия в мир того самого шара, демона и множества симпатичных дырочек, где наш герой в некоторых редких случаях лишается свободы воли и будет поступать так, как кажется верным его будущей, зрелой версии — захватывающая дух экскурсия, составляющая суть и плоть сей отчаянно научно-экспериментальной... да хотя б даже и попросту выдуманной, но выдуманной тщательно, бережно и с любовью истории одного недоросля.


Часть I: Школота
Глава 1

— Короче. Есть такое слово, «надо». Понимаешь?

Моя мама всё прекрасно понимала и если и были с её стороны какие-то возражения, то больше для виду, чтобы никто не расслаблялся. Ей, в принципе, так было даже чуть ближе добираться до пупырчатой бетонной банки городского вычислительного центра, а отцу выдавалась там шикарная служебная трёхкомнатная квартира в середине нового, с иголочки микрорайона. Мнение сына, понятно, уже никто не спрашивал. Точнее, не так: меня всё-таки постарались аргументированно убедить, но было понятно, что переезд состоится в любом случае. А ездить в школу на другой конец города... а со сменной обувью, а зимой, а в темноте последних годов двадцатого века? Вот то-то и оно.

На дворе катился по бесконечной рельсе времён одна тысяча девятьсот девяносто второй год. Начинался он очень даже хорошо — у меня появился долгожданный однокассетник «филипс» и жизнь вроде бы окончательно наладилась; наличие магнитофона в период между серединой восьмидесятых и концом девяностых служило школьнику своего рода пропуском в мир специфических социальных связей, чем-то похожий на современный мир интернет-мемов, если бы наши мемы передавались исключительно в плотном, материальном виде, например, на дощечке или кассете. Остальные, кому не повезло с магнитофоном, тогда были вынуждены не получать, а отрабатывать свой пропуск — либо в ритуалах дворового кровопускания, либо совсем уж буквально выполняя нехитрые требования матери-природы, зашитые в человеческую физиологию особенно очевидным образом у девушек трудного возраста. Были и другие варианты, конечно, и, возможно, мой магнитофонный пропуск был в некотором смысле поддельным, не будучи полноценным трансформатором подростковой инициации. Но это уже и не так важно.

В девяностых компакт-кассеты для магнитофона переживали свой недолгий золотой век, они лежали на продаже в каждой подходящей точке — блоки затянутых в легчайший целлофан дымчато-серых немецких красавчиков BASF, прозрачных TDK, лёгких синеватых SONY, а ещё и всякие менее презентабельные варианты, такие, как МК-1. Вдоль обочин и вблизи мусорных куч ветер гонял длинные коричневые полоски нескончаемой ферромагнитной ленты. Дубовые ученические ластики резались на крошечные кубики, заменяющие не вовремя выломанные пластинки предохранителей от перезаписи. В 1991-м в американские магазины поступили Use Your Illusion I и II, Hey Stoopid, No More Tears и безымянная Metallica; на следующий год вторые-третьи копии с мало кому доступных винилов достаточно разошлись по стране и разными окольными путями попали мне на специальную полку, где для них уже давно не хватало места. С ними я был в том самом статусе, который в хрестоматии по литературе описан как «острижен по последней моде, как денди лондонский одет». Берёшь кассеты послушать, даёшь под перезапись, знакомишься с сёстрами одноклассников, всегда есть, о чём с ними поговорить.

По иронии судьбы, после переезда и перевода в новый класс кассетные сокровища отказались работать «пропуском в мир взрослых удовольствий», потеряв статус воплощения передового края культуры и начав восприниматься как что-то само собой разумеющееся. Город стремительно подминала волна увлечения персональным компьютером и дискетой — пророком его.

К счастью, на новом месте меня тогда никто не стал проверять на пацанскость так, как могли бы проверять новенького на старом.

— Есть такое слово, «надо», — сказал мне отец, излагая, какие замечательные перспективы нам несёт переезд. И я здесь упоминаю это второй раз только потому, что примерно в это же самое время у меня в голове как будто чуть перекосились те самые шестерёнки — или выпал из них какой-нибудь крошечный зубик, выражаясь, разумеется, фигурально — и вскоре после этого я раз от разу стал отчётливо слышать чей-то чужой голос. Похожий на отцовский, с хрипотцой, с характерным нажимом, но всё-таки другой. Да, я понимаю, на что это похоже, и я сомневаюсь, понимает ли кто-нибудь ещё, как я тогда испугался.

Нет большего страха, чем тот, который испытываешь в 13 лет, когда предаёт собственное тело (непонятно только, кого именно, не само же себя) — разве только тот, который приходит при осознании, что всё когда-нибудь кончится. Но с тем вообще мало что уместно сравнивать.

— Есть такое слово, «надо», — повторилось у меня в голове.

А ещё есть такое имя — «Надя». И в голове, скорее, повторилось именно оно, по крайней мере, так я тогда для себя и решил. Значит, надо к Наде.

В тот день я думал совсем не о переезде, о котором, во-первых, только что узнал, а, во-вторых, не смел заглядывать настолько далеко вперёд; мысли мои занимало одно только приглашение от одноклассницы, которое до определённого момента просто не до конца умещалось в голове. Я думал о нём по кусочкам, начиная от тихого презрения всех этих вечеринок, вписок и поездок на родительские дачи. Нельзя сказать, будто бы я не понимал, зачем это нужно вообще или зачем бы это было нужно лично мне. О, я уже много чего прекрасно понимал, пусть и с сугубо теоретической точки зрения, чисто умозрительно. Понимал уже года полтора-два, но пока что категорически не принимал. А ведь уже скоро исполнялось 14, можете считать меня страшным тормозом, если хотите.

Есть такое слово, «Надя». И чего же такого примечательного было в той Наде?
Возможно, мне просто хотелось поскорее попробовать, как же будут работать эти самые «советы из будущего». Брать совсем уж юный возраст и залезать в голову ребёнка было неприятно, после двадцати что-то менять точечным выбором уже довольно сложно, переходить же в режим ручного управления самим собой в той схеме, о которой шла речь выше, невозможно просто технически.

Да, пора бы уже представиться, хотя бы чтоб не возникало лишней путаницы, а я же ещё и воспитывался так, чтобы впитать с молоком матери, насколько важно упомянуть собеседнику имя, кого он слушает. В общем, зовут меня Максимом Юрьевичем Белояровым. В молодой версии меня — точно так же, поэтому о себе самом в качестве голоса-в-голове я буду отзываться в третьем лице и называть себя придётся, соответственно, «голосом», «подсказчиком» или даже «демоном Макс Бела». Ничего лучше у меня придумать не получилось, а такого же персонального и на десятки лет более мудрого «подсказчика из будущего» у меня к счастью или сожалению нет. Либо тот подсказывает настолько тонко, что я считаю его голос своим, что, в каком-то смысле, так и есть по условиям нашей игры... короче, надеюсь, схема вам уже понятна достаточно.

Теперь о Наде. В моей жизни, под которой имеется в виду жизнь так называемого голоса, то есть с точки зрения школьника — его будущая жизнь, нас с ней абсолютно ничего не связывало до такой степени, что после того самого переезда мы никогда больше не видели друг друга. С этим не было никаких проблем, но вот по какой-то не до конца понятной мне причине, большую часть жизни я потом время от времени видел Надежду во сне.

Надеюсь, никто из психологов не решит, что таким образом бессознательное хотело меня приободрить — «надежда», как-никак, «мой компас земной». Если хотите, используйте против меня хотя бы «незакрытый гештальт», но только не такие вот штуки для самых неиспорченных мальчиков и девочек, пугающихся называть вещи своими именами и пишущих на клавиатуре беззубое слово «с*кс».

Видеть Надежду во сне, в общем, было скорее приятно, но всё-таки хотелось разобраться, за что именно мне выпала такая радость. Давай, Макс, разбирайся там за меня, за всех нас.

* * *

Довольно умилительно вспоминать ту подростковую вечеринку, где самой старшей из собравшихся было 14. Никто ещё толком не пробовал алкоголя, но все уже худо-бедно разбирались, что с чем можно сочетать, то есть, как мы говорили, «мешать». Поводом собраться именно в этот вечер был день рожденья матери Надежды, которая, кажется, отправилась отмечать его с подругами в ресторан. Или так сообщила дочери, а уж как там на самом деле... В общем, вечером дома не было никого из взрослых и было около десятка школьников, которым никакого другого повода-то и не требовалось. И вокруг простецкой переносной «вертушки» слышалась какая-то модная музыка, подслушанная у старших братьев, студентов и родителей, и топтало пол массовое неловкое телодвижение.

— Белояров, ты почему не танцуешь?

Я сидел в неудобном кресле, слишком низком, слишком мягком, трогал пальцем первый волосок, пробивающийся на подбородке, разглядывал красивые места изгибающихся одноклассников и пытался сформулировать, зачем именно голос привёл меня в это логово пубертатности. Надя была в очень стильном коротком платье, скорее всего, взятом у матери без разрешения, для которого была ещё чуть недосформирована выше пояса. Ноги в тёмных колготках без обуви выглядели трогательно беззащитно. Но красиво, что уж — в таком возрасте надо постараться, чтобы выглядеть некрасиво.

Как мне было в двух словах объяснить Наде, что одно дело — нехотя поддаваться животному магнетизму, который тянет подростка в компанию таких же сомнамбулических оболтусов, а другое дело — открыто подписывать перед ним позорную капитуляцию? При всём честном народе объявить, что пришёл сюда только ради... слова-то подходящего не подберёшь, здесь имеется в виду «ради самоутверждения через поведение как у взрослых», а как это будет по-нашему, не по-книжному... ради «понтов», короче говоря. С одной стороны тело говорит, что уже пора. А с другой стороны у тебя голова, и голова самую малость трусит, но делает вид, что у неё просто такие строгие принципы. Выработанные своим умом, из соображений оригинальности и непохожести на остальных, конечно же.

— Сейчас все устали, будем играть. Идёшь?

В этот самый момент я услышал, что голос внутри головы командует мне взять себя в кулачок и идти. И когда выпадет мой черёд — делать, что велят правила, а не филонить. И я не смог ему ничего возразить, даже если бы захотел. Мне было жутко и безо всякого внутричерепного голоса, потому что никогда ещё не целовался — ни играя в «бутылочку», ни просто так, не играя — как себя вести в такой момент и чем вообще двигать..?

Я пошёл. Благо, идти-то было недалеко.

Все сели кружком на пол, чередуясь мальчик-с-девочкой. Удивительно, как удобно некоторые девушки складываются в сидячую на коленях позу, или как грациозно они изгибаются, когда подбирают под себя одну ногу. Или когда наклоняются вперёд, прогнувшись в тончайшей пояснице, подчёркнутой обтягивающей кофточкой — почти у каждой из них. Нимфа слева, нимфа справа, а ещё одно сказочное существо напротив раскручивает на полу обыкновенную стеклянную бутылку. Правила обманчиво просты, но до чего же сильно стучит сердце, когда на десятом обороте горлышко ползёт так медленно, заканчивая выбирать свою цель.

Совершенно не был готов к тому, что уже на третьем раунде ко мне подошла сама Надя, точно так же разгорячённая коллективным предвкушением чего-то полузапретного, как и я сам, и совсем близко и осторожно наклонилась к моему лицу.

* * *

Современные физиологи не до конца решили, сколько всего вкусовых ощущений воспринимает человеческий рот, шесть или, может, целых семь. Точно не четыре, как писали в школьных учебниках раньше — к ним добавился и мясной вкус умами, и вкус жирненького и, возможно, туда же стоит записать и вкус обыкновенной водички. Но могу сказать точно, что первое прикосновение губ Нади было восьмым, самым вкусным из них всех.

С чем мне сравнить лёгкость движения этих губ? Очень плавное, робкое касание, которое разрешаешь лишь на чуть-чуть, запрещая сделать всё движение быстро и целиком. Как прикосновение невесомого змеиного жала, пробующее воздух. Как робкое покашливание, чтобы не перебить, а только обозначить. Как попробовать пальцем кончик ножа, как наступить на тонкий лёд. С чем я могу сравнить эту осторожность? У меня нет таких слов. Ты знаешь, как аккуратно пальцы на рыбалке щупают удилище, «выгуливая червячка», или так точно шевелят колёсико верньера у радиолы, что могут повернуть его на десятые доли миллиметра? Только у девочек после «приключений Анжелики» может быть достаточно терминов, чтобы описать торжественность этого момента, пусть даже это будут чудовищно лживые и совершенно надуманные обозначения, ещё и в плохом переводе.

Когда потом целуешься по-взрослому, сильно позже, то бывает страшно, что соударишься зубами — но сейчас такого нет, не в самый первый раз, когда попробовал вкус складочки девичьей кожи в уголке рта. Когда ещё туда-обратно не перетекает слюна, когда ещё не гуляет из стороны в сторону пошлый, дерзкий, вторгающийся в чужое полостное пространство язык. А ты думаешь, как же чудовищно неуместен в эту блаженную секунду твой собственный нос, или когда ты или, быть может, она может похвалить себя за вовремя снятые очки.

Надька, я и не подозревал, что внутри бывает... легко? Светло? Радостно? Нет, знаешь, как будто до самого горлышка наполнился горячим щекочущим воздухом, выходящим из задней части пылесоса во время субботней уборки, и вот-вот потеряешь весь свой вес.

Надь... вот уже и всё.

* * *

Понятно, что сыграв в такую игру один раз, потом ищешь любой возможности её повторить. Именно это и задумывалось природой, так что — без вариантов. Голос знал, что и кому советовать, и меня даже первое время не сильно смущало, что права ему возражать у меня не было. Первое время я ж вообще не очень понимал, что происходит.

Мы упоённо играли, пока не вернулась мама. Большую часть времени это было хихикающее ожидание, на кого укажет стеклянный перст судьбы, а потом ты делал вид, что не смотришь в сторону красноухих счастливчиков. А потом выпадает и тебе, и ты лезешь с поцелуем совсем не к той, какой хочется — всё честно, за всё приходится платить. И ты такой кладёшь руку ей на мягонькую не по возрасту талию, она снимает очки, ты отодвигаешь в сторону её волосы, смотришь... ну, туда, где у неё точно такой же, в общем-то, рот. Только более влажный и яркий даже без помады. И тебе немножко стыдно заниматься такими глупостями, как будто лезет с этим ритуалом приехавшая в гости губастая тётка из Саранска, но ты же уже не неопытный юнец — у тебя уже было, только что, с Надей — ты уже едва ли не поручик-гусар, тебе теперь сам чёрт не брат. И снова эта нелепая, никчёмная нежность, и радостные блестящие девичьи глаза, и её следующий ход, когда украдкой смотришь и понимаешь, что с другим одноклассником ей сейчас будет так же интересно, дух захватывает и вообще.

Дома, не приходя окончательно в сознание, я достал из альбома школьных карточек ту, где было максимально много Нади — кажется, с недавнего фотопоздравления с 23-м февраля. Нет, никаких глупостей не было: достал, посмотрел, освежил в памяти давно знакомое лицо, прислушался к ощущениям.

Какая ты, оказывается, Надька. Улыбаешься и не знаешь, что мне ведь уже совсем скоро придётся переезжать. И останется у меня только фотка, а ты и фотки, может, не оставишь.



Глава 2

— Может, лучше я доучусь на старом месте?

Я ел дома обычный круглый суп из тарелки и пытался представить, как бы мне понравилась любая другая его форма: квадратная, пирамидальная или спиралевидная. Или что бы изменилось в жизни, будь мой день рождения на полгода раньше — в декабре. И что — если бы на полгода позже. Это было почти такое же полезное с точки зрения продуктивности занятие, как уговаривать родителей не переводить меня в другую школу.

— Максим, тебе пора думать о поступлении в институт. У тебя же способности. Их надо развивать. На новом месте очень хорошо готовят, современный компьютерный класс, экспериментальная методика преподавания литературы.

— Зачем мне литература? У меня друзья...

— Вот и хорошо, теперь будет повод завести ещё больше друзей. Не болтай, пожалуйста, когда ешь. Лучше скажи, что ты хочешь на день рождения.

И у меня там не только друзья, мам. Как ты только не понимаешь. Тебе вообще когда-нибудь исполнялось 14?

Вслух я, конечно, ничего этого не сказал, потому что мама по большому счёту всё-таки была права. И папа прав, и вообще, в этой семье у каждого была своя выстраданная годами правда.

— Можно мне на даче его отметить? Мы аккуратно.

Наша дача в черте города, на так называемой просеке — улице, так круто спускающейся к реке, что до какого-то времени на ней не велось высотного строительства — мало похожа на дачу в пригороде или деревне по своей сути — функционального придатка к огородам и теплицам. Но она довольно неплохо изображает её формально, хорошо изображает, годно. Небольшой загородный домик, где не надо ходить по струнке и вообще можно неплохо расслабиться, особенно если оказываешься там без взрослых. В жизни подростка же вообще главное — остаться без взрослых, а там уж кривая выведет.

Мама перемешивала суп чуть дольше, чем это требовалось.

— Если пить будете... Я подчёркиваю: если... Хотя, знаешь, некоторые уроки лучше усвоить пораньше. Главное, чтобы никакого палёного спирта, ты меня понял?

— Что мы, алкоголики какие-нибудь. Я, например, вообще не пью.

— Это потому, что тебе ещё 13, Максим. А через несколько дней будет уж 14. Уже не поместишься у мамы на руках, как в год, или у папы на коленках, как в шесть. Семь лет назад готовились к школе, помнишь? А сейчас готовимся к взрослым синякам и ошибкам. Не бывает так, чтобы без ошибок.

— Хорошо, мам, я понял.

— Можете остаться на ночь, но я попрошу отца заехать к вам вечером, проверить, всё ли в порядке. Понимаешь, не всё сразу. Хорошо? Успеете ещё нагуляться.

Я доедал суп, чувствуя привкус какой-то хитрой спиралевидности. Это уже получается девятый, в смысле, по числу вкусовых ощущений.

* * *

Тогда всё-таки было просто угодить человеку с подарком на четырнадцатилетие. Две бутылки шампанского, четыре аудиокассеты, коробка дискет от родителей. И кое-что «сверху», чуть позже.

Мои друзья-одноклассники, мои одноклассницы — всё ещё мои, но это уже ненадолго, больше по инерции, чем по факту. Ведь меня уже приняли, друзья, меня уже вычеркнули из седьмого «А» здесь и записали в восьмой «Б» там. Это будет наше последнее лето.

— Это наше последнее лето вместе. Давайте... ну, за то, чтобы запомнить.

Стучат друг о друга простецкие стаканчики, какие нашлись на даче, шампанское бьёт в нос так, что с непривычки выступают слёзы. Я запомню, я всё обязательно запомню, всех нас, ещё не побитых временем и жизнью, ещё не обломавших о неё зубы, ногти и волосы, ещё свежих, ясноглазых, смотрящих вперёд без страха и стиснутых челюстей. Невинных. Живых.

— В туалет можно и во дворе, если что. Но только по-маленькому, имейте совесть.
Печень же у всех работает идеально. Алкоголь поступает через рот, расщепляется на воду и углекислый газ, вода просится наружу, туалет внутри дома постоянно занят, но всё это не проблема, а так — пикантный штрих. Атмосфера настолько дружелюбна, что даже девчонки, кажется, не сильно будут стесняться зайти по делам за кустик — открытость прямо как в детском саду, в который я ходил, если прикинуть точно, примерно с восьмой частью своих одноклассников. Уже бывших одноклассников, чёрт побери.

В качестве культурной программы я тогда притащил с собой из дома магнитофон. И у меня даже хватило ума взять парочку сборников тогдашней уже слегка устаревшей попсы — Modern Talking, Blue System, Sandra, старики ABBA, «медляки» и «дрыгалка».

— Ма-акс, ты что, сегодня танцуешь? — Надя при звуках попсы чувствовала себя как рыба в воде.

— Научишь? Я на самом деле плохо умею, но надо же когда-то начинать.
Как раз включился какой-то довольно медленный номер. С одной стороны, стало чуть понятнее, куда в данном случае девать руки, с другой же стороны — руки надо было класть на девушку, куда-то между лопаток и поясницей, где у Нади вообще было до смешного мало места. Пальцы цеплялись друг за друга, как будто бы держишь не человека, а кошку. И это чертовски сокращало дистанцию, до такой степени, что прикосновение ладоней ещё вызывало эмоции, но самые сильные из них сейчас гуляли не по спине, а в горячем пространстве между животами, где нереально громко стучала кровь, вторя магнитофонным басам.

Меня слегка шатало и толкало; да я и сам не столько танцевал, сколько толкал и шатал, так, толком, и не разобравшись пока, как должно работать это в целом перспективное развлечение, пусть всё ещё и ассоциирующееся у меня с вульгарностью. Всё длилось минуты три-четыре, а танцевать потом под диско 80-х для меня было уже где-то неподалёку от полной потери музыкальной идентичности, так что я поклонился Наде что тот гусарский поручик и вернулся за стол.

— Ишь ты, танцор. Ты там с кем сегодня, с Олей или Надей? — саркастично и с ноткой зависти спросил Лёша, который был самым мелким в классе и на танцполе не имел ни малейшего шанса.

— Ольга пока свободна, можешь подкатить. Именинник разрешает.

— Не, спасибо. Ты сегодня не просто именинник, а знаешь кто? Оленевед.
 
— Кто-кто, оленевод?

— Оле-не-вед. В смысле, не ведающий Оли. Но ты не отчаивайся, ещё не утро.
Эти беззлобные подколки одноклассников, которые начались ещё в детском саду; казалось, это будет продолжаться всю жизнь без конца и края.

За окном начинало темнеть. В самый разгар веселья в дверь постучали — я чуть напрягся, но вспомнил, что на дачу должен был заглянуть отец. Я на всякий случай чуть убавил громкость магнитофона.

— Привет, Макс. Как, в целом, не скучаете?

Отец деликатно остался за дверью, хотя было видно, с каким любопытством он скользнул взглядом внутрь. В этом взгляде было слишком много всего, чтобы я смог его интерпретировать понятным образом; что-то похожее я видел в кино, на лице усатого революционера перед его казнью.

— Ну, ладно, я тогда поехал. Вы тут, это самое... в общем, сын, до завтра.
Я понимал, что отцу много чего есть, что мне сказать, и он, может, с удовольствием бы принял приглашение зайти на пару минут, окунуться в беззаботную атмосферу подросткового вечера. Снять с плеч груз последних лет тридцати с небольшим... Но я тогда считал, что с его стороны главный подарок сегодня — просто нам не мешать. И я его принимаю.

Я закрыл дверь.

Надя уже стояла сзади, она взяла меня за руку и попросила проводить её во двор.
Короткая дорожка вела между кустов к полянке перед открытой верандой, перед которой росли мамины любимые... скажем так, цветы, чтобы ничего не перепутать. Подарить Наде цветы? Фу, какая пошлость. Девушка зашла в тень веранды и повернулась ко мне.

— Мой подарок, я обещала. Помнишь?

На память я никогда не жаловался. Она сегодня вручила какой-то пустячный подарок, когда только пришла, но на словах обещала ещё кое-что.

— Так странно. Я вдруг поняла, мы всегда когда разговариваем, представляем себе... ну, я тебя сколько уже знаю, семь лет? Вот ты для меня такой... сумма впечатлений за последние несколько лет. А ты ведь уже вон какой, почти взрослый. Ты уже ростом с отца. Так непривычно. Сначала стоим с тобой на крыльце школы, держим огромные букеты... Помнишь?

Надя поднялась на носочки и мы начали целоваться как второй раз в жизни.
А потом она убежала в дом, как будто ничего не произошло. И за ней буквально минут через десять приехали родители, потому что приличные девушки в её возрасте должны ночевать дома и это категорически не обсуждается.

А потом наступило завтра.

А потом вообще наступил целый сентябрь.

Можно было ожидать, что всё лето я буду развивать свой успех и, говоря словами Лёхи, «познавать» — девичьи тайны, радости общения с противоположным полом, плоды дружбы с одноклассницей — как подобную романтику ни назови. Можно сказать, листать самую здоровую «romantic collection», только не на самопальных кассетах, а в жизни. На деле же Надежда сразу после моего дня рождения надолго уехала в летний лагерь, а я провёл почти весь июль и часть августа в библиотеке. Ну да, посмейтесь мне ещё тут над приключениями молодого романтика.

В библиотеке я искал ответы на некоторые насущные вопросы, интернета-то в понятном сейчас смысле тогда ещё не было. Во-первых, мне не очень понравился сам принцип наличия какого-то «голоса в голове» или, по книжному, «псевдогаллюцинации». Читать, что это часто происходит при шизофрении, было всё-таки неуютненько, пусть и других поводов переживать я за собой не наблюдал. Во-вторых, мне хватало и того, что мной командуют родители и учителя, дополнительного невидимого командира я ни у кого не просил. В третьих, возникало какое-то ощущение «третьего лишнего» между мной и той же Надей.

Но потом накатил сентябрь и взял меня за жабры уже по-настоящему.

Первые два месяца я чувствовал себя сильно поглупевшим и, как результат, а может, не как следствие, а совсем наоборот — как непросто теперь будет жить среди всей этой «экспериментальной литературы», основ программирования на турбо-Паскале, интегралов по поверхности и, главным образом, отсутствия чувства локтя среди одноклассников и присутствия чувства брезгливости у одноклассниц. Сидел на крайней слева парте, внимательно слушал преподавателей, конспектировал, активно использовал подаренные дискеты.

Голос в моей голове всё это время не издавал и звука.

Голос в моей голове молчал и тогда, когда я шаг за шагом, день ото дня проникал в компьютерный класс, сначала чтобы позаниматься дополнительно, погонять по экрану простенькие конструкции из символов, выстреливающие из своего центра мерцающим белым двоеточием на манер Alien Invaders, вот так:
    :
    :
    :
–=\oWo/=–

Это хобби по большому счёту потом не вылилось у меня ни во что серьёзное лишь только потому, что в классе после нового года разрешили играть в нормальные, а не самодельные компьютерные игры.

Возможно, слуховая галлюцинация вообще самозародилась тогда как муха из грязи только лишь по причине недостаточной нагрузки ума ученика средней образовательной школы №14.

Голос в моей голове ожидаемо ничего не сказал, когда я всё-таки чуток пообтёрся и параллельно додумался до простой вещи: если мои одноклассники пока не готовы принять меня в свой закрытый элитарный клуб, всегда можно попробовать пойти к ученикам помладше и в этом отношении попроще. Быть может, голос по какой-то причине интересовала конкретная девушка, возможно, навсегда исчезнувшая с моих радаров.

Сидя как-то в гардеробе после уроков, я провёл простенький эксперимент. Я ведь уже был бывалым кавалером и дамским угодником, помните? Значит, мог легко познакомиться с почти любой девчонкой на свой выбор. Когда мы с Маринкой быстро перешли от слов к делу — лопали в буфете чуть подсохший розовый зефир — голос в моей голове всё так же ничем не перебивал простое школьное счастье, неторопливо подкрадывающееся к нам всем из-за ближайшего угла.

Вообще в новой школе мне понравилось, что уж там говорить; даже то, что это была не просто школа, а целый колледж. Мама с папой были всё-таки правы.



Слово Надежде и глава 3

Я не очень хорошая подруга, я знаю. Извини, Оля. Но я по крайней мере всегда прихожу в школу в чистом и глаженом. А от Оли иногда отчётливо пахнет потом даже в обычные дни. Я сижу прямо за ней и всё прекрасно чувствую, и вообще все вокруг чувствуют, я уверена. Мальчишки её Олей-лукоей называют, не думаю, что это от слова «Гойя». Не понимаю, как можно такой быть, ну просто не понимаю.

И она сама немного страшненькая, конечно, не то, что брат, хотя они и похожи. Из-за Кирилла я с ней и стала дружить, когда это было? С четвёртого примерно класса. А он тогда был уже в седьмом, как я сейчас. А сейчас я перехожу в восьмой, а он в одиннадцатый, выпускной. Время летит, канеш-ш-шно... Надо решать, будем ли мы с ним встречаться или нет. А как мне с ним встречаться, если через год он совершенно точно пойдёт в институт или вообще — в армию? Это я ещё не решила.
А ещё у меня кое-что было с Максимом, это мой одноклассник. Сейчас расскажу.
Максим, конечно, милый мальчик, но совсем не в моём вкусе. Глаза у него за очками как у манула в зоопарке — чуть раскосые, светлые, хитрые. Но добрые, он вообще такой... странный и ласковый. Так иногда бы взяла и погладила, как котёнка. Пригласил меня на день рождения, у них и дача есть, красиво жить не запретишь, и родители разрешили оставаться с ночёвкой. Везёт же, как я ни просила мать, но меня отпустили только до десяти. Но я всё успела, что планировала.

Мне уже 14, а я только в бутылочку играть умела. Хотя я уже вполне себе девушка развитая... физически. На меня на улице смотрят, не так, как в 13 лет — скользят взглядом, так сверху вниз, знаете — а прямо задерживают глаза, да. Потому что есть, на чём.

Вытащила я Макса во дворик, он, конечно, сначала не понял, зачем. Может, подумал, что мне в туалет надо? Не знаю. Мысли читать не умею.

Целоваться с парнем — это, конечно... Максим всё-таки хороший мальчик, приятный, ему бы только подкачаться немного. А так с ним даже танцевать странно. Худой, как палка, я тоже худая. Две глисты в скафандрах переплетаются, ахаха.

А потом меня на всё лето маман отправила в лагерь, чтобы не мешала устраивать личную жизнь. Понимаю. Она тоже молодая и красивая, ей, между прочим, всего 32. А мне, значит — две полные смены, где вместо нормального туалета — дырка в полу. Кошма-а-ар!

Там в первый раз со мной случилось... ну, как бы даже чуть поздновато, да?

Есть такой дурацкий пионерский обычай — мазать под конец смены зубной пастой. Я такими глупостями никогда не занималась. Хорошо, занималась, но мне тогда было лет десять. Это не считается, потому что совсем другой человек. А тут я проснулась, наверное, от запаха ментола, паста сильно всё-таки... химия. И сразу поняла, что меня намазали. А потом... ну, представила, как мальчишки разглядывали, что я сплю в одних трусах, наверняка покрывало поднимали, я ведь крепко спала. Мы же все там хорошо спали, режим, воздух. И мне сначала стало та-а-ак стыдно, а потом почему-то радостно так, тепло, приятно... Случайно как-то положила подушку между ног, будто само получилось, и вот... сначала это самое, а потом побежала смывать с себя пасту, она уже холодная, противная такая, жёсткая плёнка.

И именно тогда, перед раковиной, я тёрла кожу и точно решила: буду встречаться с Кириллом. Потому что уже пора, с природой не поспоришь, а кто спорит — сама себе трусишка, дурочка и лохушка. Правильно же?

* * *

Рано или поздно у любого «демона Макс Бела» обязательно появляется этот философский или даже больше этический, казуистический, т.е. весьма хитрый и коварный вопрос. Сначала он чисто умозрительный — и его легко можно смахнуть в сторону. А потом он возвращается в своей сугубо практической ипостаси.

Если мои советы себе прошлому способны изменить его будущее — если они не были б способны, тогда за них не стоило и браться — какое право я имею менять это будущее (своё настоящее) для остальных людей, включая саму возможность их появления на свет? Могу ли я посоветовать себе что-либо, что даст возможность появиться на свет младенцу от одной женщины, но при этом «выключит свет» ребёнку другой?

Вся мощь этого вопроса становится понятна тогда, когда ты понимаешь, что вообще каждое твоё действие сейчас добавляет вероятности родиться некоему ребёнку N и не родиться ребёнку M. И ты выбираешь не только за себя, а ещё и за них. Вслепую. И это, знаете, выбор не из приятных, совсем не как в магазине или кондитерской лавке.

Меня немного утешало, что по условиям игры если во вселенной нашлось место для указаний демона Макс Бела, то где-нибудь найдётся место и для N, и для M, и для всех нас в любых возможных вариантах, так что всё-таки можно позволить себе быть чуток безответственным. Тем не менее, я всё-таки старался не лезть к юному Максиму со своими указаниями каждый раз, когда мне казалось, что он собирается сделать какую-нибудь мелкую глупость. Например, такую, как вся его история с Маринкой от начала и до конца. То есть даже не его, а как вся наша с ней короткая, невнятная и чертовски неубедительная история.

* * *

Чисто по-человечески мне нравилась Марина, практически во всех своих проявлениях, в том числе и как девушка может нравиться парню.

У неё были совершенно не пошлые ноги, не такие, знаете ли, вульгарные мясистые бёдра, которые выглядят именно что бесстыдно голыми, даже если открыты всего на чуть-чуть, и не такие, которые невозможно полностью соединить вместе, отчего они всегда выглядят игриво, но иногда — неуместно игриво. И тем более — не короткие лапы медвежонка, и не как будто перетянутые верёвкой розовые сарделечки. Нормальные девичьи ноги, в меру длинные, в меру изогнутые, обычно в голубых джинсах. Когда мы привыкли друг к другу, она могла аккуратно присесть ими мне на колени, но для этого жеста требовался внятный повод, а не просто так, от скуки.

Мы слушали одни и те же кассеты, но почти никогда не слушали их вместе. Я, положим, просто всегда разделял музыку для танцев и толпы и музыку для прослушивания наедине, которая существует исключительно в голове слушателя.

— Я считаю, музыка должна слегка так давить на череп изнутри, — как-то раз прокомментировала она и я согласился. Должна, а как иначе — тогда это будет не искусство, а ширпотреб. Точнее даже не так, это будет «сытость».

Не знаю даже, почему начал описывать Марину именно с ног, наверное, просто возрастное. Хотя, Александра Юрьевна рассказывала нам на «литературе», что даже сам Пушкин уделял особое внимание красоте девичьих ног. Так что нам с Пушкиным можно.

Полгода назад я старался просто даже не смотреть лишний раз в их сторону, не зная, как себя вести. Когда я касался Нади, это воспринималось как вторжение в чужой сказочный мир. Когда же у меня на коленях первый раз оказалась Маринка...

Мы опаздывали куда-то — сейчас уже неважно — в переполненной вроде бы родительской «девятке», где на заднем сидении нас оказалось минимум четверо, я даже не уверен, что как бы не пятеро. И я предложил вроде бы в шутку, а она в шутку согласилась, потому что вряд ли была готова увидеть в этом что-то кроме дружеского жеста. Надежда, думаю, была готова и на её месте устроила бы из этого целое событие, а Марина просто устроилась на мне как очень большая довольная кошка.

Я даже помню второй раз, когда мы зимой ждали трамвая, а на ней была какая-то не сильно длинная куртка, едва прикрывавшая карманы. Ветер так настойчиво задувал снизу, что мы без долгих переговоров и обговаривания границ дозволенного снова устроились друг на друге, пытаясь этим сохранить хоть немного тепла. Мы как раз ехали полуофициально отмечать наступление 1993-го в колледже — с громким концертом местной группы из пяти старшеклассников, с фейерверком, с отдельным учительским застольем и полной безнаказанностью всех остальных учащихся, на свободу нравов которых в рамках авторских педагогических методик в тот день разрешалось смотреть сквозь пальцы.

Нам спели моднейшие песни про еврея, про «такие дела, брат, — любовь», «хучи-кучи мэн», а потом ещё раз про еврея, а затем «о любви». Зал не стоял столбом, зал дышал, пел и скакал диким козлом. И зал получал ещё, опять и снова — «Чижа», «Агату», «Нирвану».

Всё-таки музыка для прослушивания наедине не отменяет музыки концертной. Было упоительно здорово, чувствовать телом звук и чувствовать себя совсем взрослым в центре настоящего, пусть и камерного рок-представления. Правду говоря, среди здоровенных как кони старшеклассников быстро куда-то подевался весь накопленный до этого навык общения с девушками, да и с людьми вообще. Последние полгода я как раз пробовал отращивать волосы, за которыми очень удобно оказалось прятать своё смущение при виде разгорячённых музыкой и всем сопутствующим букетом искушений окончательно созревших семнадцатилеток.

Игра в бутылочку, подростковые танцы — такие всё-таки простодушные развлечения, такие наивные попытки изобразить жар юношеской страсти, если можешь сравнить их с щедрым потоком эмоций, гуляющим по танцполу актового зала, в котором играет рок. Краснолицые парни, блестящие от пота, пьяные от гормонов, скачущие, как дикое африканское племя. Их девушки... я просто не нахожу слов и прячу глаза за по-подростковому густой шевелюрой. Им ведь стоит только поманить меня пальцем. Что произойдёт тогда? Страшно, аж замирает дух.

Кровь ударила мне в голову и я подумал, что было бы всё-таки очень здорово попасть на настоящий концерт, где не несколько десятков слушателей, а прям много, где невозможно протолкнуться перед сценой, и там посадить Маринку себе на плечи. Чтобы ей было хорошо видно, а мне можно было бы положить руки ей на бёдра, сначала чисто по-дружески, а потом просто потому, что это так же приятно чувствовать ладонью, как гладить кошку.

Я огляделся: концерт уже подходил к концу, а Марины рядом не было. Взрослые школьники допили всё, что смогли тайно пронести на вечер, докурили последние сигареты, достреляли под окнами последние китайские петарды. Кто-то нашёл себе пару и томно застыл в неподвижном танце, кто-то не рассчитал сил на всю ночь и дремал в креслах, отодвинутых к стене, кто-то искал глазами Марину. В зале её не было, я пошёл заглядывать в каждую незапертую классную комнату, иногда натыкаясь на недовольных вторжением подростков, по разным поводам кучковавшихся то по двое, то по пятеро-шестеро.

Марина сидела одна в самом дальнем углу последнего класса, в темноте.

Я сел рядом и только теперь увидел, что лицо у неё бледное и мокрое от слёз. Пахло сигаретным дымом. Я хотел взять девушку за руку, но почему-то не мог найти для этого простого жеста названия: взять чтобы... ну, зачем именно?

Мы просто какое-то время сидели молча, не смотря друг на друга.

— Что-то случилось, Марин?

Девушка что-то пробормотала, но вдруг расплакалась прямо в голос, отчего я прижал её, и, не зная что сейчас делать, просто гладил по голове.

— М-мб-мбы...

От коротких русых волос ещё сильнее запахло дымом и, кажется, алкоголем. Марина, кажется, была пьяна и бормотала так отрывисто и неразборчиво, что я едва понимал, что она хочет сказать.

Девушка какое-то время слушала концерт, но ей стало неуютно в компании старшеклассников, она сначала сходила в туалет, немного подышала воздухом на улице. Когда именно ей предложили стаканчик и сигарету я толком не понял. И, наверное, никто не хотел целенаправленно её этим обидеть, просто кто же знал, что она ещё только ходит в седьмой класс? А потом она отключилась, и когда снова пришла в себя, обнаружила, что сидит на коленях у какого-то парня, чья рука хозяйничает у неё под кофтой.

Марину стошнило от страха, потом она приходила в себя в туалете, оттирая испачканную одежду и пытаясь понять, это её рука расстегнула пуговицы на джинсах или нет, а если нет, то что это теперь значит, и значит ли теперь вообще хоть что-то кроме этого, и значит ли это хоть что-нибудь само по себе.

Я пытался представить, что имеет в виду Марина, и именно в тот момент мне стало окончательно понятно, чем именно мальчики отличаются от девочек, что это совсем не похоже на картинку из учебника, это — как страх от расстёгнутых джинсов. Но понятно стало в фоновом режиме, а в основном я злился от того, что сам толком не понимал, чего бояться, как можно утешить девчонку, если сам толком не понимаешь, что с ней могло произойти. Ну, вот буквально — расстегнули, а дальше-то что? Куда? Как?

Марина обняла меня обеими руками, прижалась к груди и я понял, что она начала засыпать, бормоча что-то совсем уже бессвязное, смешно хлюпая расслабленными губами. Я заметил, что не просто сижу, а чуть качаюсь из стороны в сторону, как будто держу младенца. Мне постепенно переставало быть страшно за Марину в том смысле, о котором она говорила, и мне всё больше становилось как-то непонятно от сочетания нежности, волнения и, что уж там греха таить, некоторого... наверное, здесь точнее всего будет сказать «опьянения». Или возбуждения? Не знаю.
 
Мы сидели в пустом тёмном классе около часа в состоянии, как сказано у Пушкина — «сомкнуты негой взоры». Сомкнуты взоры были у Марины, а у меня — та самая неизвестная до сих пор нега от беззащитного девичьего тельца, к которому ты не знаешь, как теперь относится, потому что про такие отношения ничего не рассказывали ни парни, ни фильмы, ни книги в библиотеке. Я чувствовал её всю: как тепло и щекотно она дышит мне в шею, как похоже стучит сердце, и совсем невообразимые доселе ощущения от того места, которым она на мне сидит, хрящиков, косточек и живого, подвижного тела между ними. И чем больше я «познавал девушку» — а я не вожделел, не наслаждался и не делал ничего предосудительного, я загружал в мозг внезапно обрушившееся на подростка откровение матери-природы — тем ближе подходила минута, когда нам уже наступала пора заканчивать этот дурацкий праздник и идти по домам.

Марина чуть сжалась, икнула и открыла глаза. Встали. Вышли из класса.

Довёл её до трамвая, а потом и до дома. Она всё время поправляла куртку, смотрела в какую угодно сторону, лишь бы не встречаться со мной взглядом. Удивительно, как меняется человек после того, как открывает глаза. Не всегда в лучшую сторону, скорее, в нём всё просто очень сильно усложняется. «Заморачивается», есть такое слово.

— Пока, Марин. С новым годом что ли.

— Хватит надо мной прикалываться. Пока... И спасибо.

Дверь подъезда тяжело хлопнула, а я так и не понял, как было бы сегодня поступать по-мужски правильно. Да и надо ли вообще всегда поступать именно по-мужски?



Глава 4 и слово Марине

В глазах отца среди оранжево-карих волоконец радужки, окружавших зрачок и делающих глаз похожим на очень маленькое отражение подсолнуха на фоне серо-голубого неба, плавала едва заметная хитринка. Он снова отрастил бороду, кажется, третий раз на моей памяти; она у него то разрасталась с рыжего островка на подбородке до середины щёк, близко подбираясь чуть ли не к очкам, то по-хулигански распадалась на две части, а сейчас в ней стала отчётливо заметна первая седина. Ему уже сорок четыре. Печально это всё, если задуматься.

— Присядь, сын. Поговорим.

Что ж, давай, поговорим. Иногда даже такая эквилибристика ума как разговоры с девушками казалась мне проще, чем разговоры с собственным отцом. Я даже специально пытался разобраться, в чём же тут дело. Не по книгам в библиотеке, конечно, а чисто логически.

С девушками проблематика в целом мне понятна — начиная с того, что у них немного другой мозг, который формируется в отличной гормональной обстановке и с другим отношением к себе самой. Я могу говорить об этом только путём аналогий, не для того, чтобы дать лишний шанс запутаться в полёте мысли, а просто потому, что если вы не ухватите сам принцип моего мышления, то никакие слова в этом нам не помогут, только создадут ложное ощущение понимания. Слова-то у нас все знакомые, они одни и те же даже если обозначают совершенно разную суть. Понимаете, нет? В общем, мы, обычные самые нормальные люди, для девушек выглядим немного роботами и немного пьяными детьми. А они для нас — как эмоционально неуравновешенные иностранцы, общающиеся между собой каким-то неслышным художественным свистом, а с нами исключительно при помощи словаря типичных слов и выражений.

Ihr Familien- und Vorname? Wo befanden sich die Feuermittel (Maschinengewehre und M.-G.-Nester, Bunker, Holz-Erdbunker, Batterien, einzelne Feldgesch;tze und Panzerabwehrkanonen)?

«Я на тебе как на войне», если вкратце, как пели на том концерте.

С отцом ситуация совершенно другая и я думаю, что причина неловкости в том, что разговор с ним — я опять прибегну к аналогии, уж извините — это попытка играть в карты с открытой рукой, когда ты честно думаешь, что твои карточки видны только тебе, но почему-то постоянно либо проигрываешься в пух и прах, либо чувствуешь с его стороны игру в поддавки. А это раз за разом отбивает желание вообще играть в такую игру.

Важно отметить, что все проблемы общения с девушками и отцом начались всего-то несколько лет назад. До этого-то всё было — или казалось — простым и понятным. Загадка!

Ко всему прочему, я ведь ещё только начинал догадываться, что тот отец, которого я знаю, это только часть отца. Вид исключительно с одной стороны, возможно, даже не самой близкой стороны, не самой «выгодной» и, вероятно, вид не самый адекватный всей совокупности его личности. Мама как-то упоминала, что отец дарил ей тоненькую тетрадку собственных стихов, напечатанных на машинке. И это тот же самый человек? В голове не укладывается.

— Звонили мне из колледжа. Говорят, ты девчонку там одну совсем затиранил. Наверное, нравится? Это хорошо, когда есть такие, кто нравится. У меня в классе, помнится, такие подобрались бой-девахи, за ними не побегаешь. Они сами за кем хочешь могли побегать. А в институте потом ещё хуже. Ну, да не об этом сейчас речь.

Именно в тот момент, когда я не знал, что сказать и как в двух словах лучше защититься от обвинения в чужих проступках, опять началась та самая игра в поддавки. Ну-ну.

— Мы тут с матерью решили кое-что. Ты, может, уже догадался, а если нет — ну, ещё, может, рано. Словом, пока ещё есть время, мы решили завести второго ребёнка.

Отец говорил довольно долго, но я уже слушал в пол-уха. Ребёнка в смысле братика? Или сестру? Вот это поворот, вот это вы, конечно, здорово придумали, а главное — вовремя... Хотя, может, и правда, либо сейчас, либо уже никогда. Не знаю, вы же тут взрослые, а не я. У меня и своих проблем, знаете ли, выше крыши.

— Ну, что скажешь, Максим?

Я пожал плечами. И веско ответил, вложив всю доступную мне мудрость:

— Думаю, потянем ещё одного.

Отец улыбнулся.

* * *

Мужчина сказал — мужчина сделал. В 1994-м, когда я уже перешёл в десятый, у меня родилась сестра. Её назвали Ириной и в этом мне чудилась какая-то легчайшая ирония судьбы, захотевшей поиграть со мной в буриме.

Ещё именно в десятом классе стало понятно, что будущее не просто за компьютерами, как было понятно и до этого, а за компьютерами, подключёнными к интернету, тогда же я сделал первую HTML-страничку и вообще, что называется, оседлал тему до такой степени, что на целый год перестал уделять почти всё своё внимание личной жизни, а занимался в основном учёбой. Возможно, здесь вмешался голос, а я либо перепутал его со своим, либо тогда просто спал и не запомнил факт вмешательства. Возможно, сыграла роль сумма других обстоятельств: на первый год я едва не скатился до троек, как ни старался, зато второй давался заметно проще. Слушать музыку дома по понятным причинам было уже не настолько весело, вот я и проводил почти круглые сутки в колледже, «топтал клаву», коротко стригся, а потом снова отращивал волосы уже «как надо», по последней моде.

С Мариной творилось что-то непонятное. Она не избегала меня, не уходила от разговора, но как будто эти разговоры происходили на разных диалектах, где каждое второе слово могло иметь разные значения.

Может быть, именно так со стороны и выглядит взросление девушки, когда та осознаёт себя гвоздиком, который окружён мужскими молотками? Или когда просто начинает понимать свою привлекательность, которой на всех не хватит? Я никогда не был девушкой, я даже с девушкой-то не был, и я никак не могу себе этого объяснить, но уверен, что какое-нибудь объяснение должно существовать обязательно. А на конце — «но».

Новый год, день рождения, одиннадцатый класс. Школьный выпускной и моё совершеннолетие пришлись на одну неделю июня 1996-го. Именно тогда, когда всё более-менее устаканилось, он снова ворвался безо всякого приглашения прямо в голову и сказал с полузабытой хрипотцой навестить выпускной моего первого класса 14-й школы. Он, к слову, должен был быть чуть раньше моего колледжского, так что мне пришлось довольно аккуратно извернуться между последними экзаменами, вручением аттестата и этим ностальгическим визитом. Я, конечно, не планировал задерживаться там надолго, но на всякий случай отпросился с запасом. Дома и без меня всё ещё хватало забот.

* * *

Я пишу, чтобы никогда не забыть, как это — чувствовать себя настолько ненужной, ведь буду же я ещё когда-нибудь нужной, тогда прочитаю — и вспомню свои школьные годы несчастные и любовь, первую, настоящую, которая, как известно, останется у человека на всю жизнь. Мы познакомились с ним в раздевалке, когда была большая очередь и он помог мне повесить куртку, а дальше мы встретились в буфете и уже там я обратила внимание, какие у него красивые волосы, а потом мы угостили друг друга зефиром из одной коробки, и так постепенно стали встречаться каждый день. Я, конечно, знаю, что родилась не самой красивой девушкой на свете, но сразу почувствовала, что ему нравлюсь, от этого был такой прилив хорошего настроения, что иногда хотелось плакать и хотелось быть для него самой эффектной, чтобы он не просто был рядом, но и дорожил мной, даже чтобы друзья ему завидовали. Я была такой наивной девочкой той осенью, когда мы встречались с М.Б., ещё совсем ничего не знала и не понимала как правильно надо вести себя в отношениях со своей второй половиной, что можно делать, а чего нельзя. Может быть, хорошо, что он никак не воспользовался моей неопытностью, я объясняю себе, что хорошо, но на самом деле я с каждым днём всё больше переживала, почему мы до сих пор ни разу не делали ничего такого, как у остальных пар, кто давно встречается, что не так со мной или с ним. Постепенно это стало просто невыносимо, когда подруги постоянно с любопытством спрашивали, как далеко мы уже зашли в своей близости друг к другу, я каждый раз пробовала перевести разговор в шутку, но мне уже самой казалось, что что-то идёт не так, как надо.

Я очень обрадовалась, когда он первый раз посадил меня к себе на колени, это произошло очень естественно, как будто он наконец догадался, что мне нужно от него не только бесконечно разговаривать о нашей музыке, но он, похоже не догадался, а так получилось случайно. Но я была рада, почувствовала себя намного увереннее, появилась перспектива, предвкушение чего-то более серьёзного, наверное. Правда потом снова какое-то время ничего не было, но зато потом он пригласил меня вместе пойти на Новый Год в колледж, куда, вообще-то, никто из моего класса не попал, а я пришла с ним — и нас без вопросов пустили, как будто мы уже такая официальная пара, прямо-таки смешно получилось; ну, или нет.

Теперь мне надо написать, что произошло в эту ночь и я постараюсь быть честной, пусть это и очень неприятно. И сразу хочу сказать, что с того дня, как М.Б. посадил меня на колени уже прошло больше месяца, я всё это время терпеливо ждала инициативы с его стороны, потому что считаю, что девушка не должна сама бросаться парню на шею и тем более делать какие-то такие вещи, как будто она предлагает себя или даже навязывается, вот я и не навязывалась. И чувствовала себя всё время немного неполноценной, не такой, как девушка на ночь, а прямо противоположным образом, но точно в такой же степени неполной, было очень обидно, так обидно за себя, и ничего не понятно. М.Б. стоял и слушал концерт, когда кругом все вовсю тискались, обнимались и веселились, а он просто стоял в сторонке, как будто бы пришёл в библиотеку, как я ему ни намекала, что мне бы понравилось его внимание. И постепенно мне стало казаться, что такого внимания я просто не заслужила, родилась какая-то дефективная, вот на меня и смотрят просто как на глупенькую девочку, как на собачку, а не на взрослого человека со своими взрослыми чувствами. Пошла, где курили старшеклассники, просто чтобы посмотреть, станут ли они со мной разговаривать или тоже будут смотреть как на пустое ровное место... и они стали, их было несколько человек, кто-то предложил сигарету, потом выпить, потом выпить на брудершафт — а я не знала тогда, что это значит, мне всё казалось такой забавной игрой, наверное, я немного неадекватно себя чувствовала от всего происходящего вокруг, от музыки, от эмоций, меня закрутило и понесло, как резиновую уточку... на брудершафт...

И теперь придётся написать про себя самое неприятное. Не понимаю, как так могло произойти, что я сначала долго целовалась с одним парнем, даже отошла с ним в уголок, где никто не отвлекает, за выступом лестницы, совершенно незнакомым, сейчас даже имени его не помню. А потом я его спросила, потому что мне показалось очень важно это услышать, нравлюсь ли я ему... нет, даже не так, я спросила, нравится ли ему моя грудь. Да, вот так.

Конечно, я сама виновата, что зачем-то сначала выпила стакан... вот из меня и полезло наружу всё, что я на самом деле думала, стеснялась, боялась. Может быть, стакан виноват, что мне даже понравилось, когда это самое... мы тискались минут десять, а потом я поняла, что голова кружится не от радости, а меня сейчас просто вырвет, и я убежала в туалет, а там уже была эта ужасная тошнота и мои ноги подкашивались, шаталась, как пьяная, а как ещё мне было шататься-то? Так прошло ещё какое-то время, у меня заболела голова, потекли слёзы, настроение упало ниже некуда, кое-как выбралась из туалета и по стеночке дошла до первого пустого класса, где меня никто не должен был видеть, и стала ждать, когда смогу уже уйти домой с этого кошмарного праздника, я очень-очень устала и хотелось просто свернуться калачиком. Плохо помню этот момент, когда появился М.Б., обнял меня, кажется, я хотела ему наконец всё объяснить, но вместо этого просто отключилась, наверное, почти до утра. По крайней мере потом он проводил меня до дома, а не бросил валяться в углу — может быть, я действительно после всего заслужила только того, чтобы валяться в углу, но хочется всё-таки надеяться на лучшее. Записываю свои воспоминания только потому, что ещё на что-то надеюсь.

Подпись: 3 января 1994.



Глава 5

Я не удержался и ещё раз подрихтовал немного жизнь молодого Максима потому, что знал, как и почему столь неудачно прошёл его выпускной, но пикантность ситуации состояла в другом: похоже, что всемогущий демон Макс Бела начал слегка путаться в своих воспоминаниях. Дело не в том, что я чего-то не помнил достаточно ясно, наоборот, мне стало казаться, что я помнил то, чего, по сути, быть со мной не могло. Скорее всего, какие-то вещи я просто видел во сне, а потом отпечатки образов остались, а информация об их происхождении — нет. Это самое реалистичное объяснение тому, что я одновременно помню свой первый раз с разными девушками, а самое реалистичное оно потому, что, натурально, единственное из возможных.

Простите за непрошеный натурализм, но я могу указать такие их особые приметы, которые можно было узнать только очень специфическим, конкретным образом, так сказать, «от первого лица». Или от второго, тут, честно говоря, я не силён в терминологии. Да и вообще, тема настолько странная и деликатная, что опять с трудом подбираются слова: ты или поймёшь намёк, или нет.

Я, к слову, говорю сейчас о «единственном из возможных» не потому, что у меня нет других объяснений, а потому, что то объяснение, которое нравится мне, может прозвучать излишне фантастически, тогда как у нас тут пока всё достаточно серьёзно. Особенно серьёзно получается страдать у девчонок, конечно, но тут уже все вопросы к тому, как их сконструировала природа.

Так или иначе, я направил Максима на школьный выпускной 1996-го.

Школа выглядела нарядно, чистенько, но совершенно не имела того залихватского апломба и лоска, каким обладал тогдашний колледж. Официальное мероприятие начиналось в семь вечера, но когда я пришёл туда минута-в-минуту, мои бывшие одноклассники в красных портупеях выпускников ещё сидели на спортивной площадке, со смехом привыкая к мысли, что это их последний день вместе. Я остановился в десяти метрах, разглядывая, как они изменились.

Оля сидела на какой-то стальной перекладине, слишком низкой для турников, с полупустой бутылочкой пива, её круглые крепкие колени смотрели из-под передника школьной формы в разные стороны. Она выглядела чересчур взросло, я бы мог дать ей все двадцать, не будь на ней униформы, рассчитанной на двенадцатилетних девочек. Когда она двигалась, под платьем проступали очень пышные скульптурные объёмы.

Лёшка сидел как воробей на жёрдочке, держась руками за стальную раму конструкции. Он не сильно изменился, не сильно и вырос, зато раздался в плечах и на верхней губе у него обозначились светлые и чахлые, но всё же свои собственные усики. Сашка, Олег, Сергей... узнаю их всех даже со спины. И по голосам, которые так заметно ушли вниз, вместе с темами разговоров, в которых никогда не было столько телесности и шуток на одну и ту же тему.

Меня, кстати, заметила именно Оля, которая отдала пиво и сразу побежала обниматься со всей своей непосредственностью, которой в ней было как у крупного жирненького ретривера. Оля, какая же ты стала мягкая, кругленькая, сдобная булочка. А ведь всего-то за четыре года.

— О-о, Макс, зарос-то как, старый металлюга! Привет! Давай к нам, — начали здороваться остальные, хлопать по плечу, жать руку, копируя поведение взрослых мужиков: отцов, дядьёв, старших братьев.

А потом мы наконец-то пошли внутрь школы, где на входе я встретил Надежду.

Почему-то никто из бывших одноклассников не замечал, как расцвела Надя с лета 1992-го. Они даже как-то лишний раз не смотрели в её сторону, но мне было не до нюансов их взаимоотношений. Я смотрел и получал чисто эстетическое удовольствие.

Девушка отпустила и распустила свои русые прямые волосы, которые теперь закрывали всю спину до талии и напоминали фотоснимки водопада, где из-за длинной выдержки все струи воды смазываются в линии, в ровную гладкую плоскость. Она накрасилась — допустим, моя мать добавила бы «как кукла» — но на её гладком бледнокожем лице это выглядело не вульгарно, а уместно, именно как макияж, а не как «боевая раскраска» девушек лёгкого поведения. Она тоже была в школьном платье и по нему было видно, как же она вытянулась в длину, а не только прибавила в ширине, как Ольга. На стройных ногах тёмные колготки в мелкую сеточку, на плече женская сумочка вместо рюкзака, похоже, мамина. Надя смотрела куда-то поверх, в сторону выхода со школьного двора, никак не взаимодействуя с другими проходящими в двери школы выпускниками.

— Максим, ты что ли? Интересно, какими судьбами занесло тебя в нашу дыру...

Я встал рядом, тоже положив локти на бледно-зелёные, облупившиеся перила.

— Интересно же посмотреть, как все изменились, как тут всё вообще.

— Ничего у нас не изменилось, обычная школа для пролетариата. Ты правильно перевёлся, я бы тоже поступила в какой-нибудь лицей, если бы могла.

— Идёшь внутрь?

— А что там делать? Слушать, как завуч будет читать по бумажке? Сходи, если интересно.

— Мне интересно послушать, как ты, что нового. Расскажешь?

Надя немного подумала, смотря то вдаль, то на меня.

— Максим, пригласи меня в кафе? Смотри, какая я красивая сегодня, давай сходим... куда хочешь, только чтобы не здесь.

Я сначала немного застеснялся от такой прямолинейности, но потом подумал, что в глубине души просто не верю, что такое могло произойти, а зря — надо просто не испортить этот момент.

— Надюш, идём. Тебя тут никто не потеряет?

— Меня, Белояров, сложно найти и невозможно потерять... ахаха... Давай не будем думать о других. Расскажи, как ты там. Волосы отрастил, надо же — у нас за такое бы сразу к директору. Ну, идём уже что ли, я готова.

Надя откинула назад сумочку таким красивым, грациозным жестом, что я даже не понял, почему никто другой не обратил на это внимания. Привыкли видеть каждый день, а потом «будете локотки кусать», как повторяла преподаватель моей «экспериментальной» литературы, целенаправленно расширяя наш лексический запас.

Надо сказать, что под кафе я предполагал что-то пафосное и вычурное, где само место даёт людям ощущение принадлежности к высшим 50% общества, минивыпендрёжные миниресторанчики с хорошими чаевыми. Когда Надя привела меня под вывеску «пельменная», я вздохнул с облегчением и толикой недоумения. Впрочем, это всё-таки была не обычная советская столовка, а действительно кафе, просто под той же вывеской, где утром и днём посетителю предлагалось немного другое, более питательное меню.

Надя сама выбрала последний столик у окна, где места как раз хватало только для нас двоих.

— Максим, закажешь мне кофе с амаретто? — она чуть улыбнулась. — Я ещё в детстве мечтала попробовать. Не волнуйся, мне уже есть восемнадцать, если ты не помнишь. И рассказывай, как ты там устроился.

Сначала она пила свой кофе и слушала, а я как мог рассказал ей про свои компьютеры, интернет и колледжскую рок-группу, про прошлогоднюю экскурсию в Питер, про настоящую американку Анжелу, которая теперь преподаёт нам английский.

— Вот так и живём. А у тебя что нового?

— Приятно послушать, как живут нормальные люди, так бы слушала и слушала. Макс, у меня всё очень скучно, я думаю, тебе совсем не будет интересно. Мелкие проблемы.

— Знаешь, я сегодня тебя первый раз когда увидел, то подумал...

— Макс, я знаю, что все обо мне думают. Давай не будем.

— Почему? Что-то не так? Что случилось?

Надя опустила глаза, а когда подняла, в её лице что-то изменилось. Или, быть может, на улице просто в ту же минуту включились фонари и показалось, что она побледнела.

— Если я тебе расскажу, дослушаешь до конца?

Я заказал ещё два кофе.

Надежда взяла мою руку, будто контролируя, что я никуда не убегу, и начала свой сбивчивый рассказ.

— Понимаешь, после одного родительского собрания все мои одноклассники считают меня развратницей. Это даже не слухи, а молчаливый вердикт, как в товарищеском суде. Виновна. И всё потому, что я в восьмом классе начала встречаться с Кириллом, это старший брат Оли, тогда как они только друг с дружкой... помнишь, как мы тогда поцеловались? У всех был, кажется, тогда первый раз. А Кирилл — это другое дело, старшеклассник. Потом он закончил школу, учителям очень не нравилось, что я с ним. Ну, что там рассказывать... он ушёл в армию, как все. Я его ждать не стала.

— И это все проблемы? Что одноклассники завидуют, что ты встречаешься не с ними?

— Подожди, Макс. Проблема не в одноклассниках, если честно, проблема во мне самой.

Она посмотрела мне прямо в лицо и мне показалось, что она как будто смотрит в зеркало, пытаясь при этом заглянуть внутрь себя.

— Иногда я лежу перед сном и думаю. Какой странный на вкус язык, если сложить его пополам, сам на себя. Никогда не пробовал? Я часто так делаю. Извини, я про другое сейчас, просто не знаю, как это сказать, чтобы ты понял. Или хотя бы дослушал до конца.

Надя допила вторую чашку амареттового кофе.

— Я никому не говорила таких личных вещей. Пожалуйста, учти это.

Она ещё немного подумала, двигая и поджимая яркие губы.

— Мы сейчас живём втроём, я, мама и отчим. Иногда я просыпаюсь ночью от того, что они разговаривают... и не только разговаривают, понимаешь? Он крупный, взрослый мужчина, сильный. Мама его, наверное, действительно любит.

Я заметил, что одна рука Нади без остановки теребит подол платья, сжимая и сминая его кружевные складочки.

— Думаешь, с ним что-то не в порядке? Нет, он всегда ведёт себя со мной очень строго и никаких таких поводов... Но я один раз поймала себя на мысли, что мне очень хочется, чтобы он меня выпорол. Прямо как маленькую девочку, перегнул через колено, и отходил ремнём... хотя бы за все эти дурацкие грязные фантазии.

Рука Нади наконец-то остановилась и она положила её на стол, рядом с той, которой держала меня.

— Я боюсь. Нет, я никогда не испорчу маме её отношения. Я боюсь, что мне начнёт это сниться и постепенно я превращусь в сумасшедшую извращенку, в маньячку... А ведь я не такая, Максим. Пожалуйста, поверь, что я совсем не такая.

Я не знал, что сказать, поэтому просто погладил её руку, а когда увидел, что на её лице появилось какое-то облегчение, поднял её и поцеловал прямо в накрашенный ноготок. Когда я снова посмотрел на Надю, она сидела с закрытыми глазами и, кажется, еле-еле сдерживала слёзы.

— Я справлюсь, Макс, — голос Нади дрожал, готовый сорваться, — Поступлю в институт и уеду, буду жить в общаге и всё пройдёт. Правда? Там на меня не будут все показывать пальцем, как на какую-то подзаборную шалаву. А я ведь не такая, Макс. Я ещё ни с кем, ни разу. Веришь?

— Это нормально, Надь. Никто не должен спать с кем попало просто из-за того, что школа уже закончилась.

— Спасибо. Ну, наверное, пойдём... да?

Мы вышли из пельменного кафе и ещё долго гуляли по вечерней набережной, почти ничего не говоря друг другу, смотря на закат, на звёзды, на реку, пока не стемнело совсем.

— Не провожай меня, мне здесь пять минут. Отпускай, ну?

Мы стояли обнявшись, как тогда, в танце, мои руки лежали на её талии, а она сама прижималась ко мне, как будто мы всё это время были вместе. От её волос пахло чем-то таким... девчачьим. Я честно хотел убрать руки, но они почему-то совсем не слушались.

Когда она ушла, руки ещё долго держали ощущение улетающего тепла.




Часть II: Американец
Глава 6

Учёба в институте оказалась гораздо больше похожа на колледж, чем тот — на школу. Всё благодаря концепции — тоже авторской и экспериментальной, разумеется — непрерывного образования, гладко сшившей переход из 11-го класса на первый курс нашего КВИР(т). После сложных первых месяцев, с учёбой теперь всё складывалось более-менее хорошо, особенно когда открылся второй, собранный из аккуратных «макинтошей» компьютерный класс, на которых никто не будет ждать возможности сыграть партейку в «Варлордов» или «Варкрафтов», а будет заниматься делом. Или будет сидеть в чатике и заниматься делом. Ну, в общем, смотря какое важное это дело... Единственное, что можно было поставить студенческой жизни в минус — это полное отсутствие в нашей группе девушек. Да и сама она была гораздо меньше, чем я привык — всего дюжина человек, каждый со своими странностями. Те же, у кого своих странностей не было, заводили себе очень странных девушек, например, поэтесс провинциального разлива. Или таких, как Таня, которая всегда говорила о себе в третьем лице и, похоже, тоже имела в голове руководящий своими поступками чужой голос.

Юрий Анатольевич Белояров собственной персоной посетил торжественное открытие нового учебного года, причём это был уже следующий, 97-й, поглядел на наши светлые лица, даже немного пообщался с Анжелой, и ровным счётом ничего мне после этого не сказал. Что, конечно, было полностью в его стиле, но я всё-таки решил при случае поговорить с ним, что да как.

— Пап, так как тебе наш институт, не понравился?

Отец взял хорошо уже отросшую бороду в кулак, как если бы хотел положить подбородок на руку, а рука сама крепко схватилась за волосы, чтобы лучше чувствовать опору.

— Есть такое мнение, сын. Что у вас там целых два института, матрёшкой. Один институт — в значении государственного высшего учебного заведения, то есть ВУЗ. А второй институт... такая, понимаешь, смесь новой христианской секты — извини, не владею тут точными терминами — с колониальной миссией для туземцев. Не знаю, как на это мне стоит реагировать. Сейчас такая жизнь пошла... неоднозначная. Не знаешь, куда кривая вывернет.

— Это из-за Анжелы что ли, потому что американка?

— Я бы вашу Анжелу назвал следствием. Не тянет она на причину. Сама по себе... ну, по крайней мере она кажется совершенно безобидной женщиной, хлебнёт ещё горя с нашими реалиями... хотя она общую картину всё-таки дополняет, а не портит. В первую очередь я говорю про концепцию заведения в целом. И сразу говорю: в нём одновременно работает два механизма, а я все свои комментарии адресую только одному из них, возможно, не ведущему, а второму-третьему.

— Пап, я не понимаю, про какие механизмы ты говоришь. Объясни как ребёнку.

— А ты подумай как следует, ребёнок, для чего вообще создают институты.

— Ты сейчас про коммерческую сторону, про убыточность?

— Да, замечание верное. Только докрути — подумай, зачем существует такой убыточный институт, что он производит, в чьих интересах.

Мы тогда из-за моей сестры не успели договорить до конца, ведь ребёнку всегда нужно внимание, но я уже понял, что имелось в виду. Если посмотреть под определённым углом, мы действительно в самом общем смысле учились для того, чтобы рано или поздно стать кондовыми американскими инженерами. Я как-то не задумывался над этим, но факты говорили сами за себя, особенно тот, что летом этого же года мы с Анжелой — я имею в виду наш класс, конечно, а не себя одного — на летний семестр выезжали туда «по обмену». В принципе, обмен был честный, если считать человеко-дни: её три года здесь и наше лето там.

Мы редко разговаривали на такие темы даже когда у меня было достаточно свободного времени, но кое-что я себе всё-таки уяснил. Отец вообще как правило сводил любой разговор к поиску смысла жизни, к «стержневой теме» и, как следствие, базовому набору проверенных аргументов. Под поиск смысла жизни он мог подвести всё, о чём шла речь: курение, музыку, политику, даже выбор фасона своей бороды. Что уж там говорить об убыточном институте и интересах некоторых лиц. Которые, в свою очередь, должны оцениваться исключительно в аспекте возможного конфликта с интересами биологической жизни вообще или уж не оцениваться никак.

Надо ли было уточнять, как отец с матерью смотрят на перспективу моего отъезда за океан навсегда? Я пообещал, что никаких глупостей там делать не собираюсь, но всё-таки не имел уверенности, что родителям не была известна цена таких обещаний.

* * *

from: maxbel@yahoo.com
subj: От Максима

Надя, привет.
Когда мы прошлый раз виделись, ты сказала, что я живу интересно. Интересное, по сути, тогда ещё даже не началось, а началось месяц назад. Нас посадили в самолёт и отправили на учёбу в США.

Самое непривычное здесь — это жара. Понятно, что по-русски не разговаривают, понятно, что темнота рождает негров. Но какая же жара... всё здесь построено вокруг жары. Вместо открытых окон в каждой комнате работает кондиционер. Везде обязательно кладут лёд, в чай кладут — просто дурдом. Простываешь от этого элементарно, хотя и ходишь только в шортах, а потом сразу и в шортах, и в соплях. Беда. А по телевизору показывают сплошную местную рекламу, что забавно только первые 15 минут. Даже музыка здесь чуть другая, хотя, казалось бы... Но бывает, что услышишь на улице из машины что-то знакомое — и это воспринимается как привет из детства.

Живём по 4 человека в комнате, называется «дорм». В подвале общежития есть стиральные машины и маленький тренажёрный зал, где стоит автомат по продаже шоколадок и других мелких пакетиков с едой, это называется «снэк». Лучше, конечно, всё покупать в крупном магазине, который тоже имеет своё название — «молл». Не могу привыкнуть, что на ценнике там стоит одна сумма, а платишь ты другую, больше. Будешь смеяться, но это тоже имеет своё название — «фи». Вообще много где видишь, как хитро здесь устроены самые обычные вещи, не как у нормальных людей.

Музыкальные магазины здесь дают возможность послушать диски перед тем, как покупать. Их традиционное картофельное пюре — розовое и со вкусом тыквы. Зато хотдоги здесь — это не наша нелепая сосиска в тесте, а прямо крупная самодостаточная вещь, ну, и стоит соответственно. Думаю, тебе бы здесь понравилось даже больше, чем мне. Поверишь ли, но я ни разу ещё не встречал здесь девушки, которая была бы одета не в джинсы или шорты. Они тоже симпатичные, но немного пластиковые, не похожи на тебя. Очень любят улыбаться, зубастенькие такие. Наверное, у нас скоро тоже так будет, если доживём :о)

Скучаю по возможности случайно встретить тебя на улице. Надеюсь, что у тебя всё хорошо и мы как-нибудь ещё увидимся.

* * *

Чего я не стал рассказывать Надежде письмом, так это как в индивидуальном порядке сходили с ума студенты-одногруппники на почве сочетания учёбы с воздержанием.

Одному показалось хорошей идеей распечатывать каждый день по одному номеру кустарного и предельно наивного в своём желании казаться русской версией пресловутого «Плейбоя» эротического интернет-журнала «Поручикъ», которые потом долго ходили по рукам перед тем, как осесть в специальную стопку в углу. К концу лета это была уже довольно высокая, мятая и грязная кипа бумаги.

Другой как-то поговорил по душам с местной студенткой лет сорока и на два дня пропал с радаров — просто решил принять приглашение и погостить у дамы на выходные, так сказать, не словом, а делом отпраздновать День независимости. Была ли эта поездка триумфом молодости или триумфом опыта — история до сих пор довольно тёмная, я, например, видел эту женщину и склоняюсь к тому, что молодой человек не настолько потерял голову.

Другим товарищам стукнуло в голову превратить свою комнату в Политбюро образца 30-х годов. Прямо на окно они приклеили свою версию герба СССР, вырезанного по частям из бумаги, под которым каждое утро с удовольствием исполняли соответствующий гимн. Раз в несколько дней устраивался «пленум» с возлияниями и обсуждением планов на ближайшее будущее, которое велось с обязательным грузинско-осетинским акцентом. На одном из них товарищ Игорь предложил другим ответственным товарищам организовать выезд на пляж, куда их должна была отвезти товарищ Анжела. У молодой женщины тогда случился комплексный культурно-эротический шок от вида десятка студентов в обтягивающих плавках и она была вынуждена объяснять, что на общественных пляжах в таком виде появляться не принято, что в штатах все носят свободные пляжные шорты, а не что-то похожее на ваши стринги, а если кому-то невтерпёж попасть на нудистский пляж, то это мероприятие пусть проходит без неё.

В общем, получилось весело, а кое-кто из товарищей настолько поверил в себя, что решил за Анжелой приударить. Как по мне, это был довольно прямолинейный ход, но и сам товарищ Санёк был парнем довольно простым, не в обиду будет сказано, бесхитростным и если бы у них произошла какая-то серьёзная отношенческая драма, то мои симпатии, скорее, лежали бы на стороне учительницы. А вот если бы у Анжелы было больше педагогического опыта, у Санька не было бы вообще никаких шансов даже на подступ к её твердыне добродетели; жизнь, иначе говоря, была бы самую малость скучнее.

У меня, как уже несложно догадаться, было вполне достаточно времени на разные размышления в духе «а что же было бы...», и Санёк с Анжелой занимали там далеко не первое место.

Что бы сейчас было, не переведись я из своей старой школы? Вряд ли я лежал бы сейчас на двухъярусной кровати «дорма» с тетрадью конспектов, а, быть может, лежал бы на кровати обычной, даже, может быть не один, а вдвоём с Надей, с такой Надей, какую я никак не могу представить лежащей на кровати... Собственные фантазии сами собой переплетались с прочитанными в «Поручике» сочинениями анонимных авторов, пока цветок души моей разворачивал от сердца к солнцу все свои томящиеся в одиночестве нежные розовые лепестки.

А вот чего бы у меня точно не случилось — так это истории с Мариной, которая пусть до сих пор сидела занозой в сердце, но я всё-таки могу сказать твёрдо, что по большому, окончательному счёту нисколько не жалею, что она состоялась. Пусть и хвастаться в ней нечем. Даже пусть сама Марина о ней может и жалеть. Ведь с ней у меня тоже была совершенно особенная близость, пусть такая дурацкая и неловкая, но всё же это было... какое тут подобрать слово? Это не было здорово, симпатично или красиво, не было и интересно, поучительно или забавно. Это было ярко, честно и сильно, как крепкий шлепок по заднице, о котором всегда мечтала Надя. Да, я наконец-то понял твой рассказ, Надя, как стал чуть постарше, и пусть меня разразит гром, если я не узнаю в этом хотя бы отчасти самого себя или если считаю, что с тобой что-то не так. Нам всем иногда нужен крепкий шлепок по молодой заднице, который поставит голову на место.

А если копнуть в том же направлении совсем глубоко, то, получается, за всё это — за колледж, за Марину, да даже за возможность видеть в Наде ту, кем она стала — мне надо благодарить тот самый голос, что когда-то хрипло прозвучал внутри головы. Нельзя однозначно сказать, что голос — это такой безвозмездный подарок, за который никак не придётся расплачиваться дальше если, например, это окажется симптомом расстройства психики. А с другой стороны, как я могу знать, не оказалась бы на месте Марины какая-то другая девчонка, не переедь мы тогда в новый район?

Чертовски сложная вещь — эти условные наклонения с бесконечно растущим количеством возможных вариантов. Но пока что — осторожно, Белояров, осторожно — мне в данный момент нравится тот вариант, где я оказался.



Глава 7

После первого месяца учёбы нас собрали в кучку и, чего никто из нас никак не ожидал, в качестве бесплатного развлечения сводили на встречу с бойкими парнями и девчонками из Церкви Святых последних дней.

— Анжел, нам туда в плавках тоже нельзя?

Мы ведь тоже были настроены донельзя позитивно и зубастно, почти как настоящие американцы. Нервничала только Анжела, возможно, потому, что ей заранее было стыдно и перед нами за них, и перед ними за нас.

Мы сели в арендованный микроавтобус и он отвёз нас куда-то за город, в добротный, уютный частный дом, мало похожий на церковь ни видом снаружи, ни обстановкой внутри. Но — кто знает, как и зачем у них там всё устроено. Внутри примерно полтора десятка человек пили, как мне показалось, чай с пресным сухим печеньем и улыбались. Хорошее, в принципе, дело, я бы, правда, предпочёл мартини.

Выступление оратора в белой рубашке и галстуке, которого можно было бы легко заменить на почти любого другого американца в этой комнате и мы бы никогда не заметили подмены, я запомнил плохо; на мой взгляд, оно всё состояло из перечисления случайных фактов, за которые потом он благодарил Иисуса и выставлял под видом доказательств стройности божественного замысла. Уже на третьем тезисе я просто разглядывал одногруппников, которым было в кайф наконец-то потусить рядом с молодыми симпатичными девушками, которых там тоже хватало. Американки вообще довольно симпатичные, светленькие, только в голове у них часто существует набор противоречий, мало совместимый с жизнью. Отец бы даже уточнил — «с биологической жизнью вообще». Мне даже немного взгрустнулось от банальной мысли о невозможности построить нормальные отношения ни с одной из присутствующих без того, чтобы не пришлось сначала переломать всего себя изнутри. Я сидел с самого краю и скучающе слушал, какой молодец Иисус, как он ловко всё устроил для нас всех и лично для меня.

Видимо, я слишком долго задерживал взгляд на одной из американок и она поняла его немного по-своему: подсела рядом, с картинной заинтересованностью спросила:

— Здравствуйте, меня зовут Джессика. Вы тоже из России?

— Привет, Джессика. А я — Максим, лучше просто — Макс Бел, чтобы не ломать язык.

— Мы все здесь собрались сегодня потому, что в жизни каждого когда-то произошёл какой-то мистический поворот, расскажи, у тебя было что-то похожее?

Я, конечно, не Игорь, который так размягчается при виде любых симпатичных девушек, что те могут вить из него верёвки, но всё-таки невинные светло-голубые глаза Джессики смотрели так приглашающе, что я, сам не ожидая, разоткровенничался.

— Было два раза. Я слышал мужской голос в голове, можно сказать, из-за которого через несколько лет очутился здесь, в штатах.

— Вот видишь, тут всё правильно: тебя тоже выбрал Иисус, чтобы привести сюда, в наш большой дом. Это настоящее чудо, я так за тебя рада! Возьми, здесь есть наш адрес.

Оказывается, всё это время девушка держала наготове миниатюрный томик Евангелия (вроде бы) аккуратно напечатанный на тончайшей папиросной бумаге, такой маленький, что он напомнил мне суши: японский ломтик риса, завёрнутый в тёмную водоросль нори. Я повертел его в руках, положил на подлокотник кресла.

— Спасибо, конечно. Но, боюсь, у Иисуса совсем другие планы в моём отношении.

Я уж не стал говорить ей, что самое близкое до сих пор упоминание этой темы содержалось в строчке «Jesus Christ looks like me» местной рок-группы.

— Вы сейчас чувствуете, Макс, как невидимая сила духов зла тянет человека обратно, в бессмысленную грешную жизнь, которая воцарилась на земле до второго пришествия Мессии. А ещё я понимаю, что такая лексика тебе ещё кажется слишком вычурной, непривычной, да? Мне лучше поговорить сначала о чём-то более комфортном, простом для восприятия?

— Нет, давайте, жгите, Джессика, что уж, не для того мы сюда пришли, чтобы разговаривать о погоде. Расскажите про своё чудо, если хотите. А лучше расскажите, вам нравится какая-нибудь современная музыка? Кино?

— Я видела совершенно исключительный сон, и мне там было обещано, что в церкви я найду своё женское счастье. И было дано описание: это будет умный, интересный человек с особенным, незнакомым, чужим взглядом на мир, мне надо только подождать некоторое время и чаще читать Библию.

— А ты что-нибудь читаешь вообще, кроме Библии? — я, конечно, разговаривал по-английски, но подразумевал в тот момент именно «ты».

— Давайте теперь выйдем на воздух и поиграем, — громко предложил безликий оратор немного не в тему: я-то только начал получать своеобразное горькое удовольствие от нашей словесной игры в перетягивание каната. Джессика встала, приглашая следовать за ней во двор кидать мяч, заодно показав себя с обратной стороны. Ну-ну, Джессика. Будь я чуть менее умным незнакомцем с чужим взглядом на мир, я бы тогда... короче, ограничусь-ка я простым нунуканьем, но вложу туда многое, что не говорят девушкам ни в лицо, ни в это вот самое красиво обтянутое джинсой место.

Анжела, наверное, думала, что предложить поиграть в мяч по нашим правилам будет хорошим жестом на сближение. И сама по себе мысль-то была хорошей, просто она не очень представляла себе, как играют в мяч у нас во дворах. Мы быстро поделились на команды «голых» и «одетых», разумеется, все наши оказались в одной неодетой команде, а американцы как-то несмело расстегнули свои рубашки, но этим и ограничились. А потом мы объяснили Анжеле правила игры в «вышибалы», потом вместе объяснили их продвинутым духовно противникам, а потом Санёк и Серёга начали так душевно и щедро «вышибать», что игра быстро закончилась.

— Я палец вывихнул, — с довольной улыбкой сообщил Санёк. — Анжел, здесь травмпункт далеко? Поможешь?

Если Анжела думала, что с нами будет легко, она, в общем, думала правильно, потому что со студентами почти всегда бывает намного, намно-о-ого сложнее. И если ей пришлось немного подсуетиться в этот июльский тунайт, то это составляло рядовую часть её преподавательской работы, в общем, ничего из ряда вон.

Санёк вернулся в общагу уже под утро.

— Сань, покежь палец. Хочешь, поцелую, чтобы зажило?

— Ничего, у него до свадьбы само заживёт. Скоро у вас свадьба-то, Сань?

— Дураки вы все и не лечитесь, — довольно отвечал Санёк. — Я, между прочим, этим пальцем спасал честь нашей страны.

— Да что ты говоришь! Я-то думал, пальцем можно только наоборот, — сострил Игорь.

— Наоборот что?

— Можно только лишить чести, ха-ха-ха.

Ребята ещё долго с удовольствием высасывали последние шутейки с косточки этой темы, пока Санёк не выдал нам главный Анжелин секрет: у той уже был в России гражданский муж и поэтому нам с ней категорически ничего не светило. Смешно было всем, кто ни на что такое никогда и не рассчитывал, то есть всем, кроме самого защитника чести нашей страны.

— Книжечку-то тебе выдали, защитничек?

— А как же, только я не стал брать, у меня пока нет планов в мормоны уходить.

— Сань, а при чём тут мормоны? Ты о многожёнстве задумался что ли?

— Я уже говорил, что вы тут все дураки необразованные? Мы к ним вечером ездили, это просто сейчас у них официальное название такое, чтобы никто не догадался, «Церковь Христа святых последних дней».

— Вот это прикол, а я-то думаю, что у них такие физиономии довольные...
— Да нет у них уже многожёнства, только многодетство процветает. На многодетство-то я готов хоть сейчас, только дайте в зубы диплом.

Часом позже я сидел на лекции, слушал, как вальяжный профессор важно объясняет принцип упаковки циферок в файл формата «GIF» и без малейшей зависти думал о том, как же просто описывать мир такому человеку, как Джессика. Там ведь есть специальная полочка для вещей, которые никуда не легли или легли так, что потом свалились с других полочек. Полочка, под названием «Иисус», которого хлебом не корми — дай вмешаться в твою спокойную жизнь. Собственно, почему я так сопротивляюсь её предложению называть свой голос «Иисусом»? По сути, это же всего лишь название для феномена переключения стрелки из довольно известного умозрительного эксперимента про вагонетку-убийцу. Мне всегда казалось, что эта вагонетка на самом деле сбежала из истории о Сизифе, когда в призрачных чертогах коллективного бессознательного накопила достаточно энергии, чтобы теперь раз за разом давить вставших на её пути ненавистных безвольных человечков.

На самом деле, чёрт с вами — признаю, что ничего не имею против того, чтобы называть голос в своей голове Иисусом. Мешает только, что сделав эту крошечную уступку общепринятому консенсусу, я как будто подписываюсь под целым пакетом услуг, которые владельцы конкретной торговой марки не отличают от самого Иисуса, и оказываюсь должен выплачивать по ним солидный взнос: целовать руку неплохим, в общем-то, людям, которые с этого момента будут считать себя моими батюшками, как будто в стране легализовали институт многоотцовства. Молиться о благополучии кривозубых сыновей Израилевых, выбирать имена строго из утверждённого списка замшелой многовековой давности, выдавать мясо за рыбу и так далее.

Хочу ли я этим подчеркнуть, что не являюсь таким, как они все? Нет, не хочу. Я же действительно не как они все, ровно как и каждый из них всех — живой человек, а не среднестатистическое обобщение, то есть тоже «не как все», этот факт не требует никакой дополнительной декларации, это по умолчанию так.

И мне прекрасно известно, что в принципе невозможно разговаривать с людьми, не имея с ними общего языка, Общий язык терминов — это хорошо, это база, вот только общая когнитивная ошибка — это уже плохо. Именно поэтому у меня и получается столько уточнений, что хочу быть понятым правильно.

Если же я неправ, пусть голос меня поправит.



Глава 8 и письмо Надежды

Максим тогда не очень догадывался, как плохо получился бы Иисус из голоса демона Макса Бела. Уточню, что я говорю про Иисуса из словаря Джессики, которого даже специально ради последующих рассуждений переназову Джесусом  — существа извне всего нашего мира, по правилам игры всегда знающего, какой поступок человека будет для того наилучшим. А не Иисуса из словаря Тима Райса, написавшего либретто JCSS, который пусть тогда называется Райсусом.
#include <stdio.h>

int main() {
        const char* RiceJesus = "Райсус";
        const char* JesseJesus = "Джесус";

        return 0;
}

Хорошо я тогда сформулировал про общий язык терминов, только если навести резкость, получится, что даже этот термин имеет массу своих вариантов. Как люди счастливо живут со всей этой какофонией, не стремясь обнулить всех других, кто настаивает на альтернативном прочтении тех же самых заветных слов — не представляю.

Ладно, достаточно сарказма. Меня всё ещё ждут более важные вещи.

Так вот, будучи демоном Макса Бела, даже в своём первом вмешательстве я был мало уверен в том, что делаю, куда тут до Джесуса — и дело не только в слабом представлении принципа, как это работает и работает ли вообще, а ещё и в оценке полезности полученного эффекта. Второе вмешательство поставило вопрос предельно чётко: если описывать грубыми мазками, сам я просто метался между Надеждой и Мариной, но если смотреть чуть шире — выбирал, кому из девушек достанется юный Максим, а кому — вагонетка от Максима. Когда жизнь подвела парня к третьей ключевой точке, Макс «Райсус» Бел окончательно запутался.

Это стало слишком похоже на удаление аппендикса самому себе, помноженное на удаление аппендиксов ещё двум девчонкам, причём каждое движение затрагивало нас всех одинаково, не говоря уж о целом ряде знакомых, которым тоже что-то доставалось «на сдачу», но уже гораздо слабее. Как мне это описать? Моя рука в каком-то смысле лежала на рычаге, перекладывающем стрелку вагонетки, и я не находил сил своим действием сделать Максиму хорошо, зная, как высоки тут ставки, чем могут заплатить за это «хорошо» Надька и Маринка, которые и так слишком подошли к грани, за которой плата становится попросту неадекватной.
Ко всему прочему моё собственное настоящее стало казаться довольно хрупким: память уже то ли двоилась, то ли троилась, и я не был уверен, что если я ещё раз что-нибудь поправлю, то не начну после этого вспоминать, как попал, например, под машину или в реанимацию. Рисковать собственным здоровьем тоже не очень-то и хотелось.

Если бы не все эти вторичные последствия, я бы скорее всего сказал Максу оставаться в США и дальше, такой ведь хороший был организован повод. Но я выбрал не говорить ничего вообще. Карательная вагонетка Сизифа тогда в каком-то смысле досталась нам всем, но, насколько я помню, мы с этим всё-таки смогли худо-бедно справиться.

Да-да, именно «насколько я помню», это чертовски важно.

* * *

from: nadin1978@hotmail.com
subj: Re: От Максима

Привет, mr. Beloyaroff. Доброе утро, день или вечер.

Максим, ты пишешь так откровенно, что иногда кажется, что я твоя случайная попутчица. Ты открываешься мне в купе поезда твоей жизни — и снова пропадаешь будто навсегда...

Максим, не смейся. Я сейчас пробую писать так же как и ты, но постоянно стираю и переписываю, потому что начинает казаться, что я смотрю в отражение монитора и разговариваю сама с собой. Но я же всё-таки пишу тебе, а не говорю в пустоту.

Максим, ты сейчас действительно очень далеко. Говорят, оттуда уже не возвращаются. Может быть поэтому я так разоткровенничалась? Только что заметила, как странно устроен текст в интернете. Я ещё ничего тебе не рассказала, а потом вернулась выше и как будто заранее предупреждаю, что будет дальше, ахаха.

Если честно, у меня с каждым днём проблем всё больше и больше. Ни в какой медицинский меня не взяли, там реальный конкурс, поступила в наш пед, учусь потихоньку. Общежитие только для иногородних, конечно. Квартиру снимать не получается, я ищу какие-то подработки, рекламу раздаю, объявления, но хватает только на еду и одежду. Вообще кругом много таких предложений для девушек, про которые даже писать неприлично... Уфф, самая главная проблема, конечно, у меня вернулась из армии. Я сказала ему, что у нас уже нет отношений, а он не отстаёт. Типа, мужчина должен добиваться, упёрся, как баран. А зачем мне баран, ну?

В общем, буду заканчивать своё письмо, пока настроение совсем не испортилось. Спасибо, что вспомнил одноклассницу, пиши, если захочется чем похвастаться... Мальчишкам же это важно )))

Перечитала и поняла, что ничего не написала про твою американскую жизнь. Извини, мне действительно очень интересно, но я просто не знаю, как прокомментировать. Хорошо там у вас, тепло )))

Пока, Максим, пиши, не простывай.

* * *

Вечером мы с Саньком и Анжелой основательно расположились под вывеской бара «Crow Bar», напротив окон своего общежития. Точнее сказать, мы сидели на высоком бордюре под глухой кирпичной стеной с граффити-рисунком брутальной вороны с монтировкой; с обратной стороны стены нам в спину гудели низкие частоты однообразной в своём ритмическом рисунке современной музыки, иногда лишь вздрагивающей быстрой россыпью ударов в модном стиле «джангл». Завтра мы должны были возвращаться домой, в Россию, а сегодня вроде как отмечали окончание своей командировки, но здесь повсюду были расставлены свои колючие нюансы.

Ну, хотя бы вот эти двое — цирк, да и только.

— Александер, зачем я такая пьяная? — время от времени очень грустно спрашивала Анжела, которой «товарищи» щедро разбавили чем-то крепким первый, чисто символический стаканчик «за конец семестра», а потом уговорили и на второй. Санёк потом весь вечер следовал за ней по пятам и следил, чтобы женщина не сильно выпрыгивала из своего спортивного костюма, под которым было надето только нижнее бельё. Вот и сейчас он аккуратно потянул бегунок её молнии вверх.

— Понимаю, очень жарко. А надо было следить, что пьёшь. Дураки кругом, и не лечатся. А джин, знаешь, очень коварная штука, шибает прямо по мозгам...

В другое время я бы с удовольствием поучаствовал в этой милой полусемейной сцене, но голова сейчас была занята другими вещами.

Сюда нас прилетело 12 человек, а обратно взяли билеты ровно половина. Несколько дней назад проректор официально предложил всем, у кого вышел нормальный средний балл, то есть почти каждому, продолжать обучение здесь, зачислившись на второй курс — пусть на этом получалась потерять один год, но зато была гарантирована долларовая стипендия, а уж какие потом открывались перспективы... Шутка ли — Computer Scientist, PhD.

Мне было очевидно две вещи. Я в любом случае буду жалеть о любом своём выборе. Либо потом всю жизнь вспоминая, как упустил единственный шанс радикально упрочить своё положение — а здесь уже всё было понятно на десятилетия вперёд, и диплом, и карьера, и двухэтажный домик в пригороде, и даже, что особенно важно, прекрасная возможность пригласить в будущем сюда и мать с отцом, и даже Надежду — надо только закрепиться, так сказать, хорошенько пустить корни в плодородную американскую почву. Либо я буду жалеть, что оставил все свои привязанности за океаном, променял на сытую жизнь возможность видеть, как растёт сестра, как на глазах стареет мать, как ворчит по вечерам отец, смотря ненавистный телевизор.

Как назло, голос, который когда-то так решительно завёл меня в эту ситуацию, сейчас молчал. Именно тогда, когда голова пухла от множества других голосов, тянущих каждый в свою сторону. Возможно, голосу просто было всё очевидно: ведь если он позаботился, чтобы я оказался здесь, значит, он хотел бы, ну, чтобы я развил свой успех? Чёртов голос, чувствую себя как Анжела: сначала выбили почву из под ног, а теперь следят, чтоб чего не отчебучили...

— Сань, держи-ка, — я протянул ему обычный пластиковый пакет, который носил вместо рюкзака.

— Зачем, в смысле?

— Скоро узнаешь. Я, наверно, к ребятам пойду, а вы тут... ну, продолжайте следить за обстановкой, tovarisch Петров.

Когда я ушёл, Анжела снова пожаловалась в воздух: — Мне плохо, зачем мне так плохо?

Санёк бережно тронул или даже погладил учительницу по плечу. Взрослая женщина, а ведёт себя, как малолетка. Повезло тебе, Анжела, что рядом сидит ответственный мужчина, а не какой-нибудь пьяный шалопай со второго курса. Ты лучше даже не представляй, что у них на уме, когда последние остатки здравого смысла захлебнулись куражом и алкоголем. Я-то ладно — с кем не бывает, подумаешь, осечка вышла. Я же не знал, что ты замужем. Надо кольцо носить, ну, да, ты и носила, в общем-то... ну, просто сейчас все носят, чтобы думали, что девушка востребована и занята, и без кольца как-то не принято из дома выходить. Сами себя обманываете, получается.

Пока Санёк разговаривал с нарисованной на стене мужиковатой вороной, упиваясь неожиданно приятной ролью рыцаря-защитника, Анжелу мутило всё больше, пока, наконец, у неё не наступило ожидаемое облегчение в вовремя подставленный пакет.



Глава 9

Моё сожаление было всесторонним, тотальным и накатывающим с новой силой каждый раз, когда я касался чего бы то ни было по возвращении домой.

Родина встретила меня дождём. Час тряски в автобусе по автостраде, казавшейся после американских бетонных полос жалкой лесной тропинкой, наспех закатанной в асфальт — и мы, шестеро уставших от полутора суток перелётов тел, стоим на пороге КВИР(т) перед огромной грязной лужей, продолжающейся вдоль неровной автомобильной колеи, сколько хватало глаз.

— Погодка...

— Ага. Нормальная Камарская погода. Не хватает только наступить в дерьмо.

— Или можно просто попасть под голубя.

— Достойная альтернатива, коллега... Ну, что, по домам? Завтра увидимся на том же месте.

И мы без долгих разговоров вскорости разошлись по домам, потому что у всех уже было запланировано по целой куче дел. Пока мы тут ещё герои-путешественники, а не неудачники, так бездарно потратившие призовой билетик жизненной лотереи. Сколько у нас есть времени, пока пелена забвения не поглотит нашу иноземную ауру, которую каким-то третьим глазом видят не огрубевшие от тягот будущей жизни студентки со второго и третьего курса? Как показывает опыт, примерно до конца недели, а это целых три-четыре дня неплохого утешительного бонуса.

После двух месяцев свободы в общаге дома казалось тесно и неудобно, несмотря на собственную угловую комнату с возможностью запереть дверь изнутри. Подарки, которые я привёз из Штатов, по большому счёту, никого особенно не порадовали. Похоже, все дома уже успели принять за факт, что я стану американцем, не исключая даже Ирки, хотя та, похоже, просто не до конца понимала, куда так надолго пропадал брат.

Можно сказать, что это сожаление было всесторонним, писать его с заглавной буквы и строить дальше свою идентичность вокруг, но можно поступить и наоборот: даже если у меня практически со всех сторон были поводы сожалеть о своём выборе, меня не покидало ощущение, что всё наконец-то у меня идёт именно так, как и должно идти. Не могу объяснить его рационально, могу только честно засвидетельствовать.
Немаловажно, конечно, что стоило мне выйти за дверь — и можно в тот же час рассчитывать на встречу с Надеждой. Меня останавливало две вещи: было немного неловко от слащавых фантазий, как я широким жестом предлагаю Наде переехать ко мне в США, желательно прямо в собственный дом. На их цветасто-радужном фоне реальность выглядела пусть не чёрной, но довольно-таки серой неудачной полосой, которую лучше поскорее бы промотать вперёд. В дополнение к этому я просто не знал, где она живёт, а писать письмо с предложением встретиться почему-то казалось делом тягомотным, официозным и не совсем уместным. Хотелось какой-то естественности что ли, спонтанности.

А ещё в воздухе надо мной парил один деликатный вопрос, знакомый каждому подростку.

Допустим, тем или иным образом я найду способ встретиться с Надей, сблизиться с ней до последней, самой важной степени. И тут он падает из столбика горячего воздуха над моей головой, этот злой и коварный вопрос — а не опозорюсь ли я с ней в первый-то раз? А ведь второго раза тогда у нас может никогда и не случиться.

Не надо думать, что я тогда стал активно искать себе какую угодно девушку на ночь, пользуясь своим временным статусом. Всё тогда чуть было не произошло как-то само собой, спонтанно и даже по-своему красиво: когда ей надо, судьба умеет быстро плести свою извилистую паутинку. Ей тогда оказалось достаточно одной футболки. Это была хорошая, крепкая чёрная футболка с зелёным принтом прямиком «оттуда», стилизованным под икону, с надписью, контекст которой был до конца понятен только мне самому: «Jesus Christ looks like me».

В город в рамках «чёса по провинции» приезжала популярная лет десять назад немецкая рок-группа с единственным концертом в самом крупном дворце культуры; пчёлками на мёд туда слетелась вся неформальная молодёжь, какая только успела вырастить себе хаера. Молодёжь в широком смысле слова, любого возраста — от пятнадцати до пятидесяти — и с какими угодно причудами.

— Клёвые у тебя волосы, сколько растил? Завидую.

Мне повезло, что готического вида девчонка оказалась такой лёгкой во всех смыслах этого слова. Мы стояли где-то в середине зала, где уже не так давило на уши, но ещё что-то можно было разглядеть на сцене, если ты, например, баскетболист. Я посадил её на плечи, прижал бёдра руками, как мечтал сделать едва ли не со школы. Этими-то фантазиями вся моя теоретическая подготовка по сближению с девушками тогда и ограничивалась. Но природе вообще не нужны все наши теоретические подготовки.

Потом мы горячие, вспотевшие и чуть оглохшие вышли в сентябрьские сумерки.

— Майка у тебя фирмовая, — она попробовала пальцами плотную ткань рукава, заодно поглаживая плечо, которое до тех пор гладили только родители и после обязательной вакцинации от оспы, ваткой со спиртом.

— Ты тоже прикинута как надо, — я неловко ткнул пальцем куда-то под её кукольную, приталенную косуху, которые тогда шили именно на женскую фигуру, а не в стиле «папина куртка», где на шее висела разнообразная готическая бижутерия, и удачно упёрся во что-то нереально мягкое и тёплое, как плюшевая игрушка с резиной внутри. Она не убрала руку, но наклонила мою голову и тихо сказала прямо в ухо.

— Катя, я из педагогического. Идём к тебе?

— Хочешь с моей мамой познакомиться, Кать?

Девушка засмеялась, взяла меня за руку и потянула за собой во многообещающую темноту парка. Сколько раз я там был, так и не догадался, что в нём может быть устроено своё «любовное гнёздышко».

...
И там Катя довольно ловко показала, что волновался я совершенно зря.
...

А потом мы перевели дух, неторопливо, с удовольствием пробуя губы друг друга, и она просто ушла, как будто ничего и не было, а я просто растерялся, только что расстреляв весь свой запас инициативы, мужества и гусарства. Ни номера, ни адреса... просто Катя, 20 лет, третий размер, педагогический институт и, как остаток, — много чего, что я должен был бы сказать своей первой женщине, но уже никогда не скажу именно потому, что она была первая, а это лишает всяких слов, даже самых уместных и нужных.

Мне никогда не было интересно, какой я у неё по счёту, возможно, потому, что не было времени, чтобы заявить свои права на девушку, а потом обнаружить у себя в душе ревность и тому подобные чисто гипотетические сейчас предъявы. Даже не было нормальных в общем-то мыслей о здоровье и гигиене, отсутствие которых я не могу ни на что списать, кроме собственной глупости. Или наивности. Или тогда заглушило остальные мысли то же самое иррациональное чувство, что всё наконец-то у меня идёт именно так, как и должно идти, но здесь уже точно дело было не в мистике, а в самой простой биологии.

Катя. Я буду помнить, даже если ты не будешь.

Жаль всё-таки, что наша память такая ненадёжная штука, что помнить с каждым разом получается всё более тусклую картинку, от которой в итоге останется только то, что проговорил сам себе словами. Сохранится не само чувство, а его формулировка, внутренний отчёт о пережитом моменте. Слова не стираются от повторения, слова только чуть расслаиваются на семантику и контекст. Слово «запах». Слова «тоненькое всхлипывание». Слово «счастье», которое так похоже на слово «любовь».

* * *

Осень, с неба опять капало и капало снова.

Я увидел их мельком из трамвая, выскочил из него на ближайшей остановке, расталкивая попутчиков, и быстро догнал троицу пешком. Первой мне тогда бросилась в глаза Ольга Петрова, с которой мы учились в школе, а потом уже со спины я узнал и её брата Кирилла, а уже в третью очередь — девушку с длинными светлыми волосами, которую он так по-хозяйски вёл рядом, держа руку пониже спины. Я шёл в десяти метрах сзади и не знал, что я сейчас сделаю. Схвачу Надю за руку и начну скандалить, не понимая, как она могла вернуться к Кириллу, или подниму бутылку, отобью горлышко и наброшусь на её парня, или буду мрачной тенью повсюду следовать за ними дальше, посылая в спину гипнотические лучи своей чёрной ненависти? Смешно, Максим, даже не смешно, а жалко. В конце концов, я стал поджидать любого явного повода вмешаться — пусть только Надя его оттолкнёт, хоть как-то обозначит, даст мне понять, что эти отношения для неё в тягость. Но Надя с Кириллом шли рядом и выглядели парочкой, болезненно счастливой и безмятежной.

Прошло всего-то минуты три, за которые я успел много чего плохого подумать о Надежде, о Кирилле и о себе самом, которому, возможно, судьба нарочно показывает эту сценку после того, что у нас было с Катей. Чтобы впредь неповадно было. А потом меня заметила глазастая Оля.

— Максим, ты что ли? Смотрите, это наш американец, идём с нами, идём!

Оля как всегда была настроена позитивно, радовалась каждому знакомому лицу. А я — я подошёл и уже подходя понял, что обознался. Девушка Кирилла была мне совершенно незнакома, просто выглядела в целом как Надежда, но всё-таки даже не очень-то и похоже, разве что волосами. Ну и что, актриса Немоляева тоже волосами похожа, но я же их не путаю между собой. Превращаюсь в какого-то слепого барана, честное слово. «Зачем такой баран, ну?» — спросил себя с лёгким осетиноамериканским акцентом.

Мы какое-то время ещё шли вместе, отпустив сладкую парочку чуть вперёд. Рассказал в двух словах, что там в Америке хорошего. Ей, похоже, было не так уж и интересно как там, как интересно, что я делаю здесь. Мне и самому интересно, что.

— Неплохо всё-таки ты покуралесил после выпуска, Максим. Жаль, что так редко пересекаемся...

— Оль, а ты с одноклассниками контачишь? Не подскажешь, как мне найти Надю?

— Ну ты опомнился, Макс, два с лишним года прошло! Я слышала, она у нас не поступила и уехала, кажется, в Москву. Или другой какой-то город. Или не она... Погоди. Нет, не помню, мы с ней давно не общаемся. Запиши домашний адрес, там спросишь, если так надо.

Мы с Олей даже чмокнули друг друга в щёку, когда я сказал, что встрече рад, но в кино с ними сейчас не пойду. С Олей можно и не в щёку — всё равно не считается за поцелуй, как в тот раз, у Нади дома, который всё это время стоит где-то неподалёку от набережной, но дорога туда непонятно почему кажется бесконечно запутанной и сложной именно с того дня, как первый раз побывал у неё в гостях.

Я шёл домой под мелким сентябрьским дождём, стараясь не наступать в лужи и клятвенно обещал себе, что обязательно схожу туда завтра. Надо только помыть голову и тщательно побриться. Прошло два с лишним года, я что, надеюсь жить вечно? Нельзя столько времени выдавать нежелаемое за недействительное, как-никак мне ведь уже идёт двадцать первый год.



Глава 10

Я помнил и этот неудобный кнопочный звонок рядом с дурацкой дверью в дерматиновой обивке, который я давил шесть лет назад всё тем же неуверенным пальцем, и этот раздражающий булькающий звук «соловьиной трели».

Тяжёлые шаги за дверью, звенят ключи.

— Здравствуйте, юноша. Надюши нет дома. Не знаю, работает где-то, приходит поздно. До свидания, молодой человек.

Дверь открыл грузный мужчина за 50, в спортивных штанах и семейной майке с открытой седовласой грудью, которую украшал массивный крестик на цепочке: надо полагать, тот самый отчим. Из квартиры сытно пахло наваристым супом и тому подобным букетом запахов деревенского уюта. Разговор получился кратким. По крайней мере, ради встречи с Надей мне не обязательно ехать в Москву, уже хорошо.

Потом я сидел на лавочке во дворике почти два часа и уже собирался уходить, когда в одной из двух арок наконец-то не увидел её. Надя мало изменилась, постриглась чуть покороче — вместо падающих до талии прядей теперь ровная линия волос в районе лопаток. Мешковатые рабочие джинсы, плотная толстовка, никакого намёка на фигуру, оно и правильно, наверное.

— Максим?

Я встал ей навстречу, готовый заключить её в жаркие объятия, но девушка просто взяла меня за руку холодной ладонью, как будто проверяла, я это или уже не я.

— Если не против, давай не будем сидеть на скамейке, замёрзла...

— Давай, Надь, только на этот раз идём не в пельменную, хорошо?

Через четверть часа мы сидели в местном клоне американского «полковника Сандерса», Надя с аппетитом трескала куриные крылышки, а я смотрел на неё и тоже гадал, она это или уже не она? Когда первая порция крылышек кончилась, я положил перед ней целлофановый пакет.

— Долго не мог придумать, что тебе привезти на память. В косметике я ничего не понимаю, я больше по музыкальной части загоняюсь... Это наушники с плеером.

Надя неуверенно заглянула в пакет. Закрыла. Нахмурилась.

— Максим, это слишком дорого для просто одноклассницы.

— Почему «просто»? Мне показалось, что у нас... такие письма. Спасибо, что тогда ответила. Я же там прямо с ума сходил от тоски.

— Не нашёл там себе... студентки помоложе, посимпатичнее? Шоколадку американскую, как ты там писал, позубастее?

Наконец-то Надя первый раз улыбнулась, но в улыбке чувствовалась горьковатая тяжесть невысказанного прямо вопроса.

— Видишь же, что я решил вернуться сюда. Если хочешь знать, для меня очень важно, что ты рядом.

— Максим, ты чего, решил меня сегодня охмурить? Осторожнее с такими словами... я-то помню, что ты парень с мозгами, но ведь можно разок и забыться. А я последнее время только и знаю, что ищу повода забыться...

Правда известного выражения про тяжесть войти в одну и ту же реку дважды начала заметно давить мне на голову. Раньше я бы воспринял это как данность, но сегодня я был настроен на другое.

— Не хочу охмурить. Знаешь, они там в Америке постоянно повторяют, что русские — очень прямолинейные люди. Я постепенно перестал считать это слабостью. Мне нравится, когда понятно однозначно.

Надя посмотрела так, будто собирается что-то сказать. Но вместо этого мы минуту сидели молча.

— Надь, рассказать тебе мои планы? Отец раскололся, что они покупают мне квартиру на 21 год. И я хочу к тому времени устроиться на работу, пожить самостоятельно.

— Ты мне это ведь не просто так говоришь?

— Да, Надя, не просто так. Потому что мне не с кем больше обсуждать такие вещи. И потому что мне некого будет пригласить к себе в гости. И, может, не просто пригласить, а задержаться.

Надя в ответ закатила глаза. Потом откинулась на спинку кресла, скрестив руки.

— Я, кстати, сейчас ничего такого не предлагаю. Квартиры нет, работы нет. Но я повторю: я, Надь, вернулся сюда для того, чтобы была возможность пригласить именно тебя.

Перед тем, как отвечать, Надя допила кофе.

— Мы когда переписывались... странно такое говорить, конечно, но мне понравилось чувство, что ты перед человеком такая, какая есть, голая и честная. Хочешь, я тебе так же сейчас отвечу, прямо что думаю?

— На правду не обижаются.

— Мне сначала показалось, что ты меня тупо покупаешь. Плеер американский, квартира, будто знаешь, где моё самое слабое место, Максим. Потом я поняла, что это моя проблема, а не твоя. А теперь я не знаю, как сказать... что у меня прямо крышу рвёт от желания поскорее приехать в твою квартиру, где прямо на полу перед дверью валяются твои кроссовки, наверное... оставить там свою зубную щётку, помыть посуду. Но я просто не могу так сразу. Давай, знаешь, как девочки говорят «погуляем вместе» что ли. Мне нужно знать, что я не бросилась на первое, что предложили... понимаешь? Подождёшь с этим ещё немножко?

— Без проблем, Надь. А ты точно сама хочешь ждать?

— Мама не поймёт. Я уже обожглась, когда... тогда, в школе. Не хочу, чтобы и она подумала... Проводишь меня?

Мы шли обратно, а я всё думал и думал, пока мы не оказались в арке между домами. И там я перестал думать, обнял Надю и я уже в четвёртый раз ощутил, как от близости её дыхания теплеют и размягчаются мои ноги.

— Встретимся завтра?

— У школы, давай? Я закончу в семь.

— Давай, в семь.

— Всё, пусти, нас соседи увидят. И завтра ничего не получится.

— До завтра, Надь.

— Спасибо... буду ждать.

* * *

К самому концу 1998-го в новой однушке уже была закончена вся отделка, собран кухонный гарнитур и санузел, пустой оставалась вторая комната, в которой будет спальня. Отец сказал — отец сделал.

Мы с Надей много времени проводили вместе и за период с октября по декабрь нам стало одинаково понятно, что будем встречать Новый год вдвоём, наедине друг с другом.

Надежда ждала новогодней ночи и Надежда боялась этой ночи, как не боялась ничего с тех пор, как случились первые месячные. Она буквально написала на листочке и репетировала перед зеркалом, что скажет матери перед тем, как уйти на всю ночь в другой дом. Она нервно кусала губу, заперевшись накануне в ванне с бритвой Venus, не зная, где именно следует остановиться, чтобы случайно не пересечь полоску между аккуратностью и пошлостью. Она долго стояла перед витриной, ожидая, когда в аптеке останется только она и провизор, но в итоге купила себе что-то не сильно относящееся к задуманному делу. Потом отругала себя, вернулась, и купила хотя бы упаковку ваты.

Надя ждала новогодней ночи, Надя боялась, что это произойдёт на самом деле, и нет такой вещи, которую Надя не сделала бы, чтобы наконец-таки не преодолеть свой ничем не объяснимый страх.

В ванну шумно падала горячая струя, среди пузырей и пены по поверхности воды кружились редкие короткие волосики, а Надя пыталась представить, как это с ней будет, уже два раза доведя себя до полного исступления. Подходила к своему концу среда 30-го декабря, вот-вот закончится девичество и начнётся что-то другое, неизвестное, взрослое.

До конца нашего тысячелетия тоже оставалось совсем немного времени; люди ждали чего-то с замиранием сердца, пока часы неотвратимо подталкивали нас вперёд и только вперёд, сквозь готовый лопнуть под звон курантов прозрачный барьер единственных двух веков, в которых нам удастся побывать.

Девичья память со стороны часто бывает поводом для шуток, но на деле она имеет очень чётко организованную структуру, в центре которой находится даже не сама девушка, а одна её физиологическая функция. Вес сохранённых в ней событий напрямую зависит от степени затрагивания этой самой функции. Если мальчикам такое не очень понятно, они могут представить, как они сами среагируют на удар выше и ниже пояса, дело именно в этом.

Максим запомнил ночь с 31-го на первое января целиком, начиная с первых шуток о матрасе на полу и заканчивая трогательной нежностью, когда они, засыпая, гладили друг друга по лицу и не могли провалиться в сон, оставив другого наяву. Максим помнил, как они смотрели в раскрытое настежь окно, мёрзли и прижимались друг к другу, смотря не в небо, а в будущее. Помнил, какой худенькой она ему показалась, когда разделась совсем, какой завораживающе красивой, как мелькнула приятная мысль «это она для меня» после жадного взгляда вниз живота.

Надежда вроде бы помнила всё то же самое, но по факту через годы смогла бы достоверно воскресить в памяти только комки окровавленной ваты в том же пакете, в каком Макс привёз ей подарок из Америки. Нет, всё другое тоже было неимоверно важно и здорово, без всяких оговорок, только в итоге в памяти остаются записаны только слова. А вата записалась как яркая, живая картинка.

— Максим, у нас ведь это серьёзно, правда?

— Максимально, — я не удержался от каламбура.

— Для меня важно, чтобы ты сказал.

— Если готова, перевози постепенно вещи, только пока здесь складывать их некуда. Я же ещё нищий студент, имей это в виду.

— Мой нищий голозадый студент... У меня не так много вещей, как ты думаешь.

— Вообще я сначала кровать хочу купить и стол для компьютера, а потом остальное.

— Смешной ты. Я ещё здесь не поселилась. Но мне нравится, как ты всё планируешь. По-мужски.

— По-мужски... У тебя уже не сильно болит?

— Поцелуй, чтобы прошло. Если не противно...

Вот так мы с Надей провели почти всю пятницу 1-го января: в разговорах, планах, фантазиях о будущем, и не надо забывать, что мне было двадцать, а рядом лежала идеальная девушка с длинными светлыми волосами, специально для меня приготовившая бритвой указатель, чему следует сегодня уделить максимум внимания.

Старина Райсус так ничего и не прокомментировал с тех самых пор, как дал подсказку навестить школьный выпускной летом 96-го. С его стороны, конечно, было бы крайне некстати обозначать своё присутствие сегодня или, возьмём шире, все наши январские каникулы, каждый свободный час которых мы старались провести наедине на нашей новой квартире. Я всё делал правильно, как ему и было надо? Честно говоря, ответ на этот вопрос меня тогда не сильно беспокоил.

Надежда постепенно осваивалась. Как и было обещано, скоро на раковине стояло две зубных щётки, но дело, конечно, совсем не в щётках. Надя как будто вылечила давно беспокоивший её зубик, который давно следовало вправить на место, сделать пломбу или что там обычно делают со здоровыми в целом зубами. Она наконец-то перестала бояться, что родители будут считать её развратной — может быть, потому, что наконец-то у родителей появился для этого хоть какой-то объективный повод, кроме злоязычных школьных пересудов. Но это уже было для нас совершенно неважно, будто из другой жизни.

Я тоже так освоился, что после третьего курса ушёл из института, когда устроился первой работе. Сначала вебмастер, потом это на американский манер стали называть «фронт-эндом».

В общем, у нас с Надей несколько лет была здоровая и светлая жизнь, которой можно только завидовать. Серьёзно, я в принципе не могу представить, чем ещё можно было бы улучшить моё тихое счастье, яхтой? Кругосветным путешествием? Телепрограммой в нашу честь? Это же не про ощущение радости, это внешние символы, которые принято считать обозначающими то, что состоялось у нас тогда просто как наблюдаемый научный факт.

Надеюсь, Надежда тоже была со мной счастлива.



Послесловие

Надежда ушла в прошлом году, ей было 38. Слишком рано, но давай обойдёмся без банальностей.

Я тебе всё это сейчас рассказываю потому, что сам изрядно уже путаюсь в том, что было на самом деле, а чего не было, но помнится так, будто бы случилось на самом деле. Этому виной, конечно, тот самый эксперимент с непрошенными советами; единственное бредовое объяснение, почему я так себя чувствую и почему я помню некоторые странные вещи.

Понимаешь, Марина, я помню, как задавал себе вопрос, почему мне долгие годы после школы снится моя одноклассница, с которой я не виделся уже лет двадцать. И я помню, как мы с одной студенткой уединились в серверном закутке института, чтобы лишить друг друга девственности, и её звали как тебя — Мариной. Была ли это ты? Не знаю, как правильно ответить... у тебя же этого со мной не было, а у меня вроде как было.

Знаешь, я позволю себе ещё одну аналогию, пока ты ещё слушаешь.

Есть певцы баритоны, а есть тенора. И это не потому, что они слишком ленивы, чтобы разработать вокальный диапазон целиком, а потому, что жизнь так устроена, что либо одно, либо другое. Но я уверен, что каждый из них может представить, как пел бы в другом регистре... ну, или как там правильно это называется, не знаю. В общем, я почему-то такой баритон, который помнит себя тенором и альтом, точнее, не альтом, а как был с альтушкой. И всякие другие комбинации, всякие варианты...

Я нашёл Марину недавно в соцсети. Пригласил встретиться и она даже согласилась. Мы сидели в кафешке на месте бывшей пельменной, если я правильно помню это место, как я последнее время привык поправляться. Она слушала внимательно, немного рассеянно, будто накладывая мои слова на образ, который восстанавливала из памяти.

— Самое удивительное, когда чувствуешь, как твои воспоминания накладываются одно на другое и между ними начинается своего рода интерференция. Когда ночь в палатке с Надей, которая была где-то в начале нулевых, во сне всплывает как ночь с Катей. Как концерт с Катей кажется похожим на концерт... я всё-таки скажу «с тобой», чтобы было понятно, только ты не обижайся. Мы ведь ещё на «ты»? Не уточнил сразу... волновался.

— Это очень странная история, дорогой Максим Юрьевич. Я почти готова отнести её к категории мужского самооправдания, в широком смысле слова — понятно, что тебе не в чем передо мной оправдываться, будем считать, что к счастью. Но.

Произнося моё имя, Марина улыбнулась так, как улыбалась только Надя, смотря на свой отрицательный тест на беременность — очень многозначительной улыбкой, скажем так.

— Когда ты рассказывал о приключениях своего поручика, я как будто вспоминаю давно забытый сон. Это очень странное впечатление, поэтому я сейчас с трудом подбираю слова. Странно сомневаться в том, чего у меня никогда не было. Но всё же... я как будто узнаю это ваше «гнёздышко любви», буквально помню ощущение, как что-то деревянное торчит из стенки и упирается, куда не надо. Не своё ощущение, но и не чужое. Скорее всего, это след какой-то полудетской фантазии, как мы бы могли встречаться, целоваться, ты бы ухаживал за мной не как за подружкой, а как за женщиной, добивался бы — и добился наконец. И я тогда подобрала что-то похожее, не на шёлковых же простынях мне тебе было отдаваться, верно, Белояров?

— А ты всё такая же забавная, Марина... не знаю отчества, прости.

— Скажи, а ты слушаешь ещё своих волосатиков? Я последнее время перестала, никакой новой музыки, только старый рокешник. Хочешь, кстати, расскажу, как была замужем? Целых два раза. Сынок есть — твой тёзка, тоже Максим Юрьевич у меня получился.

— А хочешь я тебе скажу, что по этому поводу говорит хриплый голос в моей голове?

— Ой, он сейчас с нами, тогда конечно.

Марина в шутку поправила причёску.

— Голос говорит, что у нас есть два варианта. Ты рассказываешь мне про своего Юрия, про Юрьева сына. Потом я снова вспоминаю Надежду, в общем, примерно как сейчас. А второй вариант — мы едем к тебе, ну, или ко мне, это не самое важное, и рассказываем там, рассказываешь мне про мужа, рассказываешь про второго, день, второй, третий, потом мы рассказываем то же самое твоему сыну, ему ведь уже интересно? В общем, никуда не торопимся и рассказываем подробно, может, даже показываем. Как ты на это смотришь?

Голос, конечно, молчал, поскольку я сам сейчас был этим голосом, настоящим демоном Макса Бела, реальнее которого и быть не может. И чувствовал я ту же самую ответственность за тот и другой вариант, о которой уже упоминал выше, фигурально, чувствовал тот же рычаг в руке.

— Забавный ты, Максим... А если я соглашусь, не дашь заднюю?

— Разве я похож на такого, кто даёт заднюю?

— У тебя прямо в глазах написано, как ты хочешь проверить, правильно ли ты помнишь всякие такие штуки... но учти, женщины с возрастом сильно меняются. Хорошо? Тогда идём.

...

Моя кривая, косая, выстраданная, да хотя б даже и попросту выдуманная, но выдуманная тщательно, бережно и с любовью концепция демона Макса Белла нравится мне в том числе и потому, что согласно ей Надя сейчас ещё может быть жива, и она не догадывается, какие страсти выпали бы на её долю, вернись к ней на выпускной мальчик, который когда-то благодаря бутылке первым попробовал вкус её губ.
 
Пусть она там танцует без меня, пусть.