Сапутница

Это было как-то неуловимо пасмурное послеполуденье, когда я почувствовал лёгкое колыхание колёс, необыкновенно убаюкивающее для того, кто не опаздывает на автобус... И я уснул, — странно, но я уснул крепким, тяжёлым сном, словно в борцовском захвате, из которого напрочь вытекла вся энергия огня. Сны, или, вернее, мысли, мимолётные образы, наплывали, словно по конвейеру Деда Мороза, из наших нынешних дней – во всех смыслах. Столько всего тогда всплывало на поверхность из моря души... И я не мог бы сказать, каким по счёту было это торможение, сколько было всех этих толчков, но это было, безусловно, сильнее предыдущих, потому что мгновенно вернулось ко мне зрение, и тогда я понял, как среди бела дня, пусть и как-то неясно, совершенно разлилась какая-то неведомая ночь, или, быть может, лишь минуты, таинственнее дня. Вглядываясь пристальнее в окно автобуса, словно желая внимательнее рассмотреть мрак с внешней стороны, я обнаружил в его отблеске, рядом с собой, но уже с этой, внутренней стороны, спутника, тогда совершенно не осознавая всего значения этого слова. И поскольку я был уверен, что место на сиденье рядом со мной, когда я покидал тот давно уже уснувший во мне город, было незанято человеком, я обернулся, отчётливо обозначив угол, и произнёс, как мне тогда казалось, вполне неосторожные, обычные и логичные слова: — Добрый вечер! — так я решил начать, ничем, по ощущениям, не примечательный, для меня лишь очередной, новый или старый, обычный автобусный разговор. Но меня встретили янтарные, сладко-огненные глаза, как-то безбрежные, подобно взгляду, скрытому в фосфоресцирующем отблеске, как у кошки. Таким же, казалось, было и всё её выражение лица при этом одном застывшем, неприятно-испытующем положении головы. И мне пришлось продолжать, пришлось в отчаянии, кратком, как трепетание ресниц, искать лучшие слова, которые никогда не приходят в такой момент, борясь со всем тем, что вечно встаёт на пути к губам. Я нашёл, однако, лишь местоимения: — Знаете, я вас не заметил... Я... Немного задремал. Это не грех... — слова, разлившиеся и расплывшиеся в её молчании и искорках в глазах, в направлении которых скользил взгляд. И именно такой, выбивающийся под острым пространственным углом её застывше-наклоненной головы, блеск заменил непроизнесённые слова: "Вы думаете?". И я пал, нет, лишь пошатнулся и произнёс: — Собственно, да... — И, быть может, как-то глухо, или уже совершенно рассеянно, я констатировал: — Да. — как всякий, кто, утратив надежду, человек, когда у него кончаются слова, чтобы заполнить тишину. Но... Но она, наконец, заговорила: мой новообретённый собеседник, как я тогда ещё считал, — ведь, как я сказал, мои чувства по какой-то причине не создавали ясной картины: попросту, шёл снег, — наконец заговорила и, по моим тогдашним представлениям, совершенно бесцветно ответила: — Ничего удивительного. Вы не первый и не последний. — И, не колеблясь, чтобы вновь не запутаться в паутине этой слишком громкой тишины, я назвал себя: — Я — Алекса. — Но произнёс ли я это как-то слишком неловко и... поспешно, словно в надежде, и какие лишь спасительные и знаменательные чувства окрасили это, ведь я тогда чувствовал себя капитаном корабля в море тумана, поднимающим флаг на мачте. И мысли начали сменяться со скоростью мысли, её возможные ответы (я — это я, моё имя, меня зовут: Санья, Елена, Желяна, Мирьяна... или кивок головой, или слова: значит... поймите меня... я кое-что скажу вам... или какие-то другие слова... в конце концов, может быть, просто невнимание или молчание) — как на каком-то игровом автомате, где крутятся множество, хоть и заданных, комбинаций, пока не сложатся в выигрышную, но всё прервалось, когда она, словно рыча себе под нос, напоминая усталую волчицу, или просто тоном недовольной учительницы, готовящейся отчитать ученика, сказала: — Афанасия. — И тогда мысли и помыслы разделились из клинча, и где-то что-то щёлкнуло, и я знал, просто знал, что я выиграл.