Поцелуи спящей красавицы. Глава 9

Глава 9

— Слушай, ну ты и устроила сегодня представление. Прям по высшему разряду, как и полагается.
Такими возгласами закидала Селима Астрид, как только переступила порог комнаты. Астрид ничего не ответила. Она отвернулась к окну, заслонив глаза рукой.
Селима же не унималась. Она говорила и говорила без остановки, перескакивая с одного на другое. Каждое ее слово звучало с воодушевлением и даже с каким-то уважением. Она с восторгом рассказывала, какой поднялся переполох в столовой после ухода Астрид. По словам Селимы, свидетели драки разделились на два лагеря: одни заступались за молчаливого садовника, другие кричали, что мужикам полезно иногда получать по заслугам и знать, как женщина умеет за себя постоять.
Мужчины, как выяснилось, обсуждали случившееся с особым азартом. Для них это уже превратилось почти в спортивный поединок. Особенно долго смаковали тот смачный удар по носу, и то как Савелий рухнул на пол. Одним словом, равнодушных не осталось. Селима болтала без умолку. Это был их первый по-настоящему долгий разговор за все время совместной жизни. Раньше она едва удостаивала Астрид коротких фраз, а теперь вдруг называла ее подругой и признавалась, что после сегодняшнего поменяла о ней свое мнение.
Минут через десять поток слов наконец иссяк. Наступила тишина.
— Слушай, подруга… — неожиданно тихо сказала Селима. — А что с тобой случилось?
Астрид убрала руку с лица и посмотрела на нее усталым взглядом.
— О чем ты?
Селима помялась.
— Ну… чего ты такая злая всё время?
Астрид резко повернула голову. Во взгляде ее на миг будто вспыхнуло что-то темное и горячее, но почти сразу погасло.
— Понимаю, — быстро закивала Селима.
Она уселась на своей кровати, поджав под себя ногу.
— Меня вот папаша с лестницы спускал, когда я совсем мелкая была.
Взгляд ее медленно опустился в пол. Она словно перестала видеть комнату перед собой.
— Я тогда даже злиться толком не умела, — голос ее стал туманным. — А он каждый день что-нибудь вытворял. То зимой на улицу в одних трусах выгонит. То заставит летом во дворе с поднятыми руками стоять. Воспитывал так. Человеком хотел сделать. - Она горько усмехнулась. — А мамка всё видела. И ничего не сделала, будто не замечает. Когда мне семнадцать исполнилось… он ко мне в комнату пришел.
Она запнулась.
— Сказал, если пикну — мне и собаке горло перережет.
Астрид медленно опустила ноги с кровати, и чуть наклоннилась в сторону собеседницы.
— Я тогда даже не сразу поняла, чего он хочет, — продолжала Селима, глядя куда-то мимо стены. — Всё быстро произошло. Я только о собаке думала. Всё боялась, что он и правда ее убьет.
Голос ее становился все тише.
— Потом это постоянно было. Я плакала сначала. Из дома убегала. Но никому ничего не рассказывала. Боялась его до усрачки.
Она нервно дернула шнурок толстовки.
— А потом начала бухать, таблетки жрать… лишь бы дома пореже быть.
В комнате снова повисла тишина. Астрид внимательно смотрела на Селиму, ожидая продолжения. Селима скривала рот, будто перед ней нарисовалась самая мерзкая картина ее прошлого.
— Помню, как однажды домой пьяная приперлась, — вдруг сказала Селима. — Он ко мне полез, а я нож кухонный схватила. Сказала, что убью его, если еще раз тронет. Мамка тут же бросилась меня успокаивать. А я на нее давай срываться. Ору на нее и ненавижу сильнее, чем его. Потому что она всё знала и ничего не делала.
Селима тяжело сглотнула.
— А отец тогда схватил мамку за волосы и как долбанет башкой об стену… До сих пор этот звук помню. Потом начал ее ногами месить. По ребрам, по животу. Она сжалась вся… а я стою и смотрю.
Селима медленно подняла глаза. Астрид поняла, что она хоть и смотрит на нее, да не видит на самом деле. Только ошметки прошлого мелькают перед взором этой еще совсем молодой, но уже такой изношенной женщиной. На лице Селимы появилась странная, застывшая улыбка, и она продолжила;
— Когда он мамку за волосы поднял… она на меня посмотрела. И смотрела так, будто извинялась за все, что мне пришлось пережить. И именно эти ее виноватые до смерти глаза вернули меня на землю. Меня как будто электричеством прожгло. Я бросилась к нему.
Селима опустила глаза и сосредоточено уставилась на свои ладони, будто не веря, что ее руки могли держать нож в тот день.
— Между лопаток ударила. Со всей силы. Он даже вскрикнуть не успел. Только замер. А потом я нож обратно потянула… и кровь по рукам пошла. И знаешь… когда он повернулся ко мне… взгляд у него был такой удивленный. Будто он впервые меня увидел. А потом мне просто снесло крышу. Я на него кинулась и начала бить. Куда попаду. В грудь. В живот. Кровь в глаза летит, а я ору как ненормальная: «Сдохни! Сдохни!»
Селима резко замолчала и откинулась на стену. Она снова заговорила, но теперь голос ее был сухой и безразличный;
— Потом зона. Наркота. Потом сюда попала.
Астрид некоторое время сидела молча, растирая холодные ступни.
— Замерзла что-то, — сказала она наконец так буднично, словно не слышала всего этого.
Селима искоса посмотрела на нее, и спросила;
— Тебя тоже насиловали.
Астрид замерла. Она никак не ожидала, что разговор так резко перекинется на нее.
— Это я сразу поняла. Еще когда ты только вошла сюда первый раз.
— С чего ты взяла? — сухо спросила Астрид.
— Да видно таких, — ответила Селима. — Особенно когда сама такая же.
Где-то в коридоре хлопнула дверь. Послышался смех. Потом всё снова стихло.
Астрид отвела взгляд.
— Не люблю об этом говорить.
— А кто любит?
Селима криво усмехнулась.
— Меня сначала очень разрывало от злости. Невыносимо было терпеть собсвенное бесслие. Я прямо после каждого раза удавиться хотела. А потом как-то привыкла. А потом вообще стало так странно: будто не с тобой это все происходит. Особенно если долго всё это тянется. Лежишь и думаешь вообще о какой-нибудь херне. О батарее. О потолке. О том, как бы исчезнуть отсюда. А потом идешь мыться. И вот тогда накрывает.
Селима начала тереть ладони о колени.
— Меня аж трясло всегда. Я кожу до крови мочалкой драила. Казалось, если содрать ее — легче станет. Ни черта не становится. Самое мерзкое даже не боль, — продолжала Селима. — А то, что потом начинаешь себя как вещь чувствовать. Будто тебя внутри руками перерыли.
Она нервно усмехнулась.
— Я запах мужского пота до сих пор не переношу. Сразу тошнить начинает. А еще все любят спрашивать: «Почему не сопротивлялась?» — в голосе Селимы вдруг появилась злость. — Да потому что страшно. Потому что иногда проще замереть и ждать, когда всё закончится. Я потом себя ненавидела за это. Думала: слабая. Тряпка.
— Нет, — перебила Астрид. — Самое страшное не это. Самое страшное — что оно потом никуда не девается. Вообще. Годы проходят… а тело всё помнит. Кто-нибудь случайно за руку возьмет — и тебя будто обратно туда швыряет. Или ночью просыпаешься от того, что показалось, будто на тебе опять кто-то лежит. И ты потом всю жизнь как зверь живешь. Всё время настороже. Всё время ждешь подвоха. А люди трепятся: «Ну было и было. Что об этом так убиваться».
Астрид усмехнулась одними губами. Тишина снова накрыла комнату. Селима тяжело откинулась на кровать, закидывая руки под голову.
— У меня гепатит С, — сказала она в потолок. — И рак желудка.
Она дернула шнурок толстовки.
— Врачи говорят — поздно уже лечить. Так что скоро откинусь, наверное.
Селима повернула голову к Астрид.
— А каково это вообще — умирать?
Астрид обняла костлявые колени, и прислонилась затылком к стене. Слова выходили из неё спокойно, без надрыва, бесцветно. Голос стал тише, ровнее, словно в нём появилось что-то чужое, отстранённое, будто говорила уже не она, а кто-то другой внутри неё.
— Как-то лежала я полумертвая в реанимации и услышала, как врач с медсестрой сидели ночью в палате и говорили о смерти. За окнами стояла глубокая ночь, а в стенах больницы была такая глухая, мертвая тишина, что я расслышала каждое слово и запомнила их на всю жизнь. Медсестра спросила: «Сергей Владимирович, а когда вы видите, как умирают пациенты, вам не становится страшно? Когда я смотрю на это, меня тут же посещают мысли, что рано или поздно то же самое будет и со мной. И тогда мне становится так страшно…» На что доктор хмыкнул и потянулся в шкаф за какой-то книгой. Он открыл нужную страницу и передал ее медсестре, и та вслух зачитала: «Смерть — это не самое страшное. Страшен сам процесс умирания. Вот лежишь ты в муках и медленно умираешь от болезни. А внутри тебя разрастается такой ужас, какого ты никогда прежде не знала. Ведь отдаленно ты понимаешь, что это уже конец. И в одно мгновение покидает тебя вся твоя крутость, гордость, спесь. Перед глазами мелькают твои грехи, а голоса людей, которых ты когда-то обидела, будто вгрызаются в голову. Боль скручивает и физическая, и душевная. А ты бьешься в агонии, цепляешься за жизнь, как зверь, загнанный в угол. И самое страшное в агональном состоянии — ты чувствуешь в себе силы подняться. Тебе кажется, что, может быть, еще все образуется, может быть, еще не поздно, может, можно пока не каяться, ведь признание собственной ничтожности — это такое унижение для человеческой гордыни… Мысли о том, что, возможно, тебя ждет ад куда страшнее земного, а возможно, тебя вообще ничего не ждет, не дают тебе покоя и только умножают страдания. И вот в этом весь ужас жизни: ты не знаешь, что будет дальше. Агония бьется внутри тебя, как мотылек о стекло, и жизнь твоя трепыхается на тонких, хрупких крыльях. Постепенно ты перестаешь слышать шелест этих крыльев. Смерть медленно подступает к ногам, которые ты еще способна ощущать. Ты чувствуешь, как они леденеют. И уже тогда абсолютно ясно понимаешь, что умрешь. Возможно, кто-то будет сидеть у твоей постели, и ты еще сможешь видеть его, узнавать, различать лицо. Ты будешь считать секунды и сожалеть о том, что так бесцельно промотала собственную жизнь. Ведь с самого начала знала, что смерть приходит ко всем и ты не исключение. Но пока крепко стояла на ногах, тебе казалось, будто смерть всегда приходит только к другим. А теперь ты лежишь, и окоченение медленно сковывает тело, парализует его. Ты уже почти не чувствуешь себя. Образы мутнеют, расплываются, теряют цвет. Прежде чем веки окончательно сомкнутся, ты уже перестанешь видеть. И вот ты уже во тьме, но еще слышишь голоса, какие-то звуки. Постепенно перестаешь понимать смысл слов. Звуки начинают сливаться в один гул, а потом исчезают совсем. Все смолкает. Наступает беспросветная, бездонная тишина».
Астрид замолчала. Безмолвие, воцарившееся в комнате, постепенно наростало и становилось тревожным, как будто сама смерть заглянула в их комнату. Обе женщины безжизненно смотрели в одну точку, словно переживая внутри себя то, что уже неотвратимо приближалось к ним. Обе были обречены, и они прекрасно это понимали.
Конечно, смерти не удастся избежать никому. Но ощущение ее приближения совсем иное, когда ты знаешь, что внутри тебя уже живет нечто, медленно убивающее твое тело день за днем. Словно чья-то страшная невидимая рука перевернула для тебя песочные часы, а ты лишь смотришь, как сквозь стекло утекает время, и понимаешь, что уже никак не сможешь остановить эти часы, разбить их или повернуть вспять.
Как же это страшно — осознавать, что для кого-то срок жизни остается неизвестным, а значит, у него есть надежда прожить еще долго. Надежда на завтрашний день. Надежда на следующее утро. Мы ощущаем эту надежду всякий раз, когда просыпаемся, даже не отдавая себе в этом отчета. Мы просто уверены, что это утро для нас далеко не последнее.
Но две женщины, чьи внутренние часы уже начали свой беспощадный обратный отсчет, теперь не могли не думать о смерти. Их собственный организм уже вел процесс уничтожения на клеточном уровне. Каждая из них понимала, что годы, прожитые на земле, бесконечные скитания по жизни стали для них вечным бременем. И смогут ли они избавиться от него даже после смерти? А ведь когда-то все могло сложиться иначе.
Селима представляла, что было бы, если бы она взяла любимую собаку Лику и просто сбежала из дома в тот самый первый раз, когда отец вошел ночью в ее спальню. Тогда ей не пришлось бы терпеть весь этот ужас. Она бы скиталась по друзьям, ночевала бы у знакомых, и кто-нибудь все равно приютил бы ее. Возможно, она нашла бы какую-нибудь простую работу и сумела бы прокормить себя. Почему страх, что отец найдет ее и действительно убьет ее и Лику был таким огромным. Почему она даже не попыталась хотя бы кому-нибудь пожаловаться? Что было бы, если бы в то утро она не пошла с девочками за школьный двор и не затянулась своей первой сигаретой? Тогда она не стала бы пробовать наркотики. Она хорошо училась бы дальше. Ведь когда-то она так мечтала стать архитектором. И ведь у нее действительно был талант. Она так умело составляла чертежи, что учителя не скрывали восхищения. Все говорили, что у нее удивительно точный глазомер.
Но тогда жизнь виделась совсем иначе: хотелось жить легко, свободно, без боли. А раз легко жить не получалось, значит, можно было хотя бы ненадолго облегчить все одной-двумя затяжками. Делать то, что хочется. Разве в этом было что-то плохое? С такими родителями ей было невыносимо тяжело. Нужно же было искать утешение хоть в чем-нибудь.
Поначалу эта беспечная жизнь казалась свободой, особенной независимостью, недоступной скучным и правильным людям. И сначала эта свобода была сладкой, как лакомство на языке. Но к концу пути рот будто наполнялся сухими опилками.
И когда приходило осознание, что жизнь уже сошла с рельсов и с бешеной скоростью несется в пропасть, менять что-либо становилось слишком трудно. И при всем желании жить иначе уже не получалось…
А ведь в школе она была такой умной девочкой. И у нее даже было настоящее увлечение. Когда Селиме исполнилось одиннадцать, она начала мастерить зонты-трости. И делала она их так искусно, что ее зонты использовали как аксессуары почти на всех праздниках. Да, она умела доставлять людям радость. Умела видеть прекрасное даже в ничтожном. Умела создавать нечто уникальное из самых обыденных вещей.
Однажды во время посещения в «Исходе» мать Селимы принесла с собой один из таких зонтов.
— Наша бывшая соседка отправила его посылкой, — сказала измученная женщина. — Дочь, ты помнишь этот зонт?
Еще бы… Селима помнила, с каким трепетом прикрепляла кружева к прозрачному нейлону. Этот зонт был связан с самыми нежными девичьими мечтами. Она мастерила его для себя. Для собственной свадьбы. Для своей будущей дочери, которой, как ей тогда казалось, она однажды обязательно будет заплетать волосы по утрам.
Селима смотрела сквозь тонкие кружева на весеннее небо. Тот зонт был прекрасен — так же прекрасны были и ее первые грезы о любви.
Почему же теперь все сложилось именно так? Почему теперь она, совсем еще молодая женщина, так и не узнавшая ни материнства, ни настоящей нежности, должна умереть? Зато на смертном одре, когда жизнь промелькнет перед ее глазами, она увидит не свои мечты, а собственное растление, насилие над собой и то насилие, которое потом сама причиняла другим. Она вспомнит ту слабую девушку в женской тюрьме, которую топила головой в унитазе и разбила ей лоб о кафель. Она не увидит прекрасные страны, о которых когда-то видела сны. Вместо этого перед ней снова возникнет широкое баскетбольное поле, обнесенное высокой оградой, по которому, поднимая пыль, плюясь на землю и матерясь, как сапожницы, бегали такие же заключенные, как и она сама, — женщины, растерявшие себя, свои желания, свое человеческое достоинство.
Наверное, перед смертью Селима вспомнит и маленького семилетнего мальчишку, жившего по соседству. Он бы ее ровесник, и Селима часто играла с ним в песочнице до самого вечера. А когда отец разбивал ей колени в кровь, этот соседский мальчик так по-детски наивно целовал ее раны, всем сердцем веря, что теперь ей уже не будет больно.
Все это внезапно всплыло в ее памяти. Почему? Неужели сегодня ночью она умрет? Ведь все рассказывают, что перед уходом из жизни все события пролетают перед глазами за один миг. Селима вздохнула. Как же ей хотелось остаться еще немного. Но если сегодняшнюю ночь она переживет, то завтра она снова будет думать об этом. Ведь осознание того, что жить осталось недолго, лишает человека способности строить планы и о чём-то мечтать. Все мысли теперь неизбежно крутились только вокруг неизбежной участи.
Селима потушила свет. Астрид так и осталась сидеть на нерасправленной кровати, не шевелясь, словно застывшая статуя, укутанная тонким покрывалом ночного мрака. В густой, обволакивающей темноте она услышала, как Селима легла, завернувшись в плед. Глаза Астрид оставались открытыми. Постепенно, вглядываясь в темноту, она начала различать очертания предметов в комнате.
Вздувшаяся от ожога кожа продолжала противно ныть и пульсировать каждую секунду. Уснуть этой ночью ей вряд ли удастся. При воспоминании о сегодняшнем разговоре с Таней по щекам снова побежали слезы. Сердце болезненно сжалось — одновременно от радости и от невыносимой тоски. Впервые за долгое время в ней вновь проснулось желание жить. Появилась робкая надежда, что, возможно, все еще образуется и однажды она снова станет нормальным человеком.
— Астрид, — вдруг прорезал наплывающий поток мыслей хриплый голос Селимы, — а каково было тебе умирать?
В ответ повисла тишина.
— Сегодня на лекции, когда тебя не было, нам как раз рассказывали, что Иисус умер на кресте от механической асфиксии. Люди, распятые на крестах, медленно и мучительно задыхались, потому что все мышцы, участвующие в дыхании, были натянуты до предела. И я подумала… как же, должно быть, страшно — умирать от удушья. Я слышала, что ты попыталась повеситься в туалете… Как это было? Что ты чувствовала, когда умирала?
В памяти Астрид против ее воли мгновенно всплыл тот ужасный момент. Она с пугающей ясностью вспомнила все, что происходило с ней до удушья и во время него. По спине внезапно пробежал холодок, и на мгновение ей снова показалось, будто на шее затянулась удавка. Зажмурившись, Астрид попыталась прогнать подступающий страх и нарастающую панику. Но перед глазами уже снова качалась та самодельная виселица. Петля медленно раскачивалась в темноте и будто звала ее к себе. Манила. Тянула, как магнит. В голове закрутилась одна и та же навязчивая мысль: однажды повесившись, она уже никогда не сможет до конца избежать этой участи. Рано или поздно петля снова позовет ее. Только в следующий раз — уже навсегда. Это было похоже на проклятие, преследующее каждого, кто однажды уже сунул голову в петлю. Осознание того, что другой смерти для нее будто бы уже не существует и что рано или поздно ей все равно придется вновь пережить тот же ужас, медленно затапливало душу паникой. Тело оцепенело, а внутри разлился тяжелый, пронизывающий холод. Астрид будто увидела себя со стороны: как ее тело, повисшее между полом и потолком, дрожит и дергается в страшных судорогах. Вот она в мучительной агонии трепыхается, пытаясь ухватиться за жизнь. Но как утопающий безнадежно пытается опереться на толщу воды, как человек, падающий с многоэтажного дома, в последнем отчаянии хватается за пустой воздух, так и она, судорожно дергая ногами, искала под собой опору, стараясь дотянуться до пола. И в те последние секунды Астрид отчаянно хотела жить.
— Что с тобой? — тревожно спросила Селима, услышав ее тяжелое, прерывистое дыхание.
Селима тут же включила свет и, присев рядом на край кровати, начала растирать ей спину.
— Все хорошо… Все хорошо… — тихо шептала она.
Постепенно Астрид начала приходить в себя. Кошмарные воспоминания медленно отступали, а дыхание понемногу возвращалось к привычному ритму.
— Прости, — сказала Селима. — Тебе, наверное, тяжело это вспоминать. Не нужно было спрашивать. Я просто хотела узнать, каково это. Но ты прости меня еще раз.
Астрид покачала головой.
— Все хорошо.
— Какой ужас тебе, наверное, пришлось пережить…
Астрид на несколько секунд опустила взгляд, будто снова проваливаясь в те воспоминания, а затем тихо ответила:
— Все уже позади…
Она слабо улыбнулась пересохшими губами и устало прислонилась лбом к груди Селимы. Почти сразу она ощутила острые, выпирающие ключицы соседки. Дыхание Селимы, едва касавшееся ее лба, отдавало приторным запахом запекшейся крови. И почему-то только сейчас Астрид по-настоящему ощутила, что Селима уходит. С самого начала она знала, что жизнь соседки с каждым днем все ближе подходит к своему завершению, но лишь теперь ей стало больно от этой мысли. Чувства Астрид просыпались. Она снова начала сожалеть, бояться, привязываться. Сегодня, когда у нее на груди плакала родная дочь, когда сама Астрид впервые за долгое время позволила себе выплакаться до конца, будто прорвало старую дверь, за которой она когда-то похоронила все свои чувства. И сейчас как никогда ей казалось, что тогда она поступила правильно, убив в себе эмоции. Ведь от них столько боли. Столько мучений. Постепенно пробуждавшиеся любовь, сострадание, страх, стыд снова овладевали ею, не принося с собой ничего, кроме внутреннего надлома. Все-таки намного легче жить, когда внутри тебя не бушует целый океан чувств.
Но, с другой стороны, именно сейчас Астрид впервые за долгое время ощутила себя по-настоящему живой. И жалость к Селиме, болезненно затопившая сердце, стала тому самым ясным подтверждением.
— Знаешь что? Давай больше не будем говорить о смерти, — вдруг бодро произнесла Селима, словно специально разгоняя сгущавшуюся тяжесть. — Зачем это нужно? Все равно рано или поздно все люди умрут. Но мы с тобой счастливицы — мы хотя бы знаем свой конец. Разве не так?
Селима резко вскочила на ноги и лениво потянулась.
— Спать вообще не хочется, — весело сказала она. — Пойдем погуляем.
— Куда? — удивленно спросила Астрид.
— По двору.
Астрид задумалась. Сегодня она и так достаточно проспала днем. Грудь все еще горела от боли. Да и уснуть этой ночью она все равно бы не смогла.
— А давай, — решительно кивнула она и тоже подскочила с кровати.
Минуту спустя две взрослые женщины, отойдя подальше от спальных корпусов, уже скользили по заледенелой дорожке. Гладкие подошвы старых калош разъезжались по белой ледяной глади, унося их вперед. Сдержанное, почти шпионское хихиканье и хриплый шепот разносились по тихому двору. Они носились по снегу, как дети. Ноги разъезжались в разные стороны. Желтый свет фонарей окрашивал снег, делая его похожим на жемчужную пыль. Мелкие снежинки, напоминавшие светляков, кружились возле фонарного столба в конусе тусклого света. Ночь была тихой. Почти волшебной.
— Смотри сюда! — полушепотом прохрипела Селима. — Сейчас покажу тебе тройной тулуп.
Она подпрыгнула, сделала в воздухе полный оборот и тут же грохнулась прямо на костлявую попу. Зато так показательно раскинула руки и гордо задрала подбородок, будто только что идеально завершила сложнейший номер.
Астрид прижала ладонь ко рту и затряслась от смеха.
— Я тоже так могу, — заявила она.
— А ты попробуй, — сказала Селима, отряхивая снег с волос.
Астрид вытянула спину, раскинула руки в стороны, встала на правую ногу и, даже не успев толком оторваться от земли, тут же плюхнулась на спину.
Теперь уже Селима издевательски захохотала. Смех был громкий, прокуренный, но того заразительный, что Астрид хохотала с ней до слез.
— Ну ты, мать, вообще… как мешок сама знаешь с чем, — сказала Селима и легла рядом.
Белые точки медленно кружились в воздухе, прорезая тусклый свет ночного фонаря.
— Как будто вселенная капает на нас, — задумчиво сказала Астрид. — Иногда в такие моменты даже сложно поверить, что Бога нет.
— Да кто его знает. Может, и есть.
— А может, и нет.
Повисла короткая пауза. Снежинки ложились на их бледные лица, слегка покалывая кожу холодом.
— Эй, ты там, наверху! — вдруг крикнула Селима в темное небо. — Как тебе там живется-то, а?! Чем занимаешься?! Небось, косячок покуриваешь?!
— Ты что? Совсем поехала? — прыснула Астрид.
— Да подожди ты. У меня тут серьезный разговор. Не знаю, кто ты там такой и есть ли ты вообще! Но ты мне жизнь сломал! Слышишь?! Жизнь мне сломал! А теперь сидишь там и снег мелешь! Хорошо же ты устроился!
Она шумно выдохнула и, запрокинув голову, продолжила:
— Мне тут недолго осталось, так дай хоть немного жизнью насладиться.
— Селима, заткнись. Тебя никто там не слышит.
— Это тебя не слышит. А меня очень даже слышит. Я, между прочим, в отличие от тебя, Библию читаю. Там сказано: просите — и дано будет.
— Ты больная.
— Мы все тут больные. Короче, мы с тобой потом еще поговорим. - снова обратилась она куда-то в синюю бездну.
Астрид обреченно покачала головой и поднялась на ноги. Селима тут же протянула ей руку.
— Ну что, старая, показать тебе фигурное катание?
— Ты хотя бы на ногах крепко держалась. Смотри какая доходяга. — фыркнула Астрид, хватаясь за ее ладонь.
Через секунду две исхудавшие женщины уже снова носились по двору, как сбежавшие из дома дети. Снег скрипел под калошами. Ноги разъезжались на льду, и они то и дело хватались друг за друга, чтобы не упасть. Хриплый смех разлетался по пустому двору, нарушая ночную тишину.
— Смотри сейчас! — азартно прохрипела Селима. — Я тебе сальто сделаю!
— Хочешь себе хребет переломать! Какое еще сальто?!
— Не мешай спортсменке! Не знала? Я ведь была спортсменкой.
Селима разогналась, попыталась подпрыгнуть, нелепо взмахнула руками и тут же с визгом рухнула в сугроб.
Астрид согнулась пополам от смеха.
— Господи, да ты как подстреленный пингвин!
— Зато красиво было! — не сдавалась Селима, лежа в снегу с раскинутыми руками. — Ты просто ничего не понимаешь в фигурном катании.
Астрид, смеясь, протянула ей руку, но сама тут же поскользнулась и повалилась рядом.
Теперь они обе лежали на снегу, тяжело дыша и задыхаясь от смеха.
- Слышь, нам завтра попадет от

Желтый свет фонарей рассыпался по белому двору, превращая снег в золотистую пыль. Мелкие снежинки кружились вокруг них, медленно оседая на ресницы, волосы, впалые щеки. И в эти минуты невозможно было поверить, что обе женщины смертельно больны, что внутри них медленно угасает жизнь.

Сейчас они были просто двумя людьми, которым вдруг на короткое мгновение снова позволили почувствовать себя живыми.

— Смотри, кто последний до ворот — тот вонючий носок! — вдруг крикнула Селима и, хрипло захохотав, побежала вперед.

— Ах ты тварь! — выкрикнула Астрид и рванула за ней.

Они скользили, падали, хватались друг за друга, снова поднимались и бежали дальше, как дети, забывшие обо всем на свете.

А в это время из темного окна спального корпуса за всей этой кутерьмой наблюдали две пары глаз.

— Слушай, они, кажется, тронулись, — сказал Сергей, выглядывая из-за плеча Савелия.
Савелий ничего не ответил. В его зрачках лениво отражался заснеженный ночной двор, по которому двумя маленькими тенями мелькали Астрид и Селима.