Ливин

7 июля 1894 года я сел на корабль Добровольного флота, державший курс с Сахалина во Владивосток. Десятилетний срок моей тюремной службы неожиданно закончился приказом о срочном увольнении и, оставшись не у дел, я был вынужден покинуть остров. Путь мой лежал на родину в Полтаву, где я не был с тех пор, как семилетним отроком поступил в Псковское училище военных кантонистов. Родители давно отошли в мир иной, и все что осталось от них — ветхий дом на Кобыщанах, да старый заброшенный сад.
Палуба парохода была переполнена пассажирами разных сословий и наций: это и бывшие поселенцы острова, и отставные военные, и безграмотные китайцы, и даже старый потрепанный гольд. Последние выделялись на фоне чиновников неопрятностью, и первое, что приходило на ум при их виде, — способно ли что-нибудь изменить их дикие нравы?
Утомившись однообразием бескрайнего моря, чтобы скоротать время пути, я разговорился с молодым корейцем — студентом Благовещенской семинарии, заинтересовавшись происхождением его русской фамилии.
— У нас нет фамилий, одни имена. Мы безличны, как мухи и воробьи, а фамилию мне дали русские по имени парохода, на котором я прибыл.
Наконец показалась пристань Владивостока — густой лес рассекающих небо мачт. По светло-синему фону воды скользили баркасы и юркие китайские лодки «юли-юли» с оригинальным задним веслом, позволяющим лодочнику поворачивать судно в нужную сторону. Чем ближе мы приближались к пристани, тем сильнее слышался гул паровых лебедок, крик китайцев, травящих канат на шаландах, и пронзительные катерные свистки.
И вот он — порт всех морей, ворота в океан на Востоке нашей страны.
Боясь потерять драгоценное время, я нанял извозчика-биржевика с намерением добраться до Светланской, и испытал большое мучение от тряски по мостовой. Не дожидаясь окончания пытки, вынуждено сошел раньше и, свернув в первый попавшийся переулок, наткнулся на нищих полуголых китайцев, тащивших на себе вверх по улице тяжелый багаж. Словно караван груженых верблюдов они громко пыхтели волоча чужую поклажу, чтобы хоть как-то заработать на хлеб.
И так, изнуряющим июльским днем я в изнеможении бродил по раскаленным от жары улицам Владивостока. В расположенном на гористой местности городе лишь одна центральная улица лежала на равнине и гулять по ней было одно удовольствие. Именно здесь, на Светланской, сосредоточилась жизнь. Бесконечное движение пешеходов и транспорта, экипажей самых разнообразных форм, от щегольских колясок и американских тележек, до неуклюжих китайских арб напоминали своеобразный цирк — театр-вертеп на огромной арене под открытым небом со множеством разноликих персонажей, пестрых и разнохарактерных, снующих взад-вперед с утра до ночи.
Несмотря на неумолкаемый говор, оживленность и суету, я ощущал в душе некую отчужденность, будто находился в чужой стране. Великолепные здания не русской архитектуры с вывесками на иностранных языках говорили о том, что принадлежат они немцам, китайцам или японцам. Лишь иногда попадались лавчонки с надписями на русском языке и с русскими именами.
Светланская уникальна тем, что во все времена служила ареной для главных событий города. Именно по ней проходили войсковые парады, крестные ходы, демонстрации матросов и рабочих, ежедневно ползли катафалки с упокоенными на городское кладбище, и здесь же сосредоточились главные торговые центры, базары и банки.
Я невольно сравнил ее с Невским проспектом. Всего лишь полдень, а улица переполнена наряженными и свободно тратящими время на безделье людьми. Череда припаркованных вдоль магазинов роскошных автомобилей, щегольски разодетые господа и дамы в летних изысканных шляпках среди снующих взад-вперед китайцев и разносчиков газет.
Увлекшись разнообразием гламурных витрин, я заметил в одной из них знакомое лицо. От неожиданности по телу пробежала дрожь. Нет, я не испугался нашей встречи. Мало того, она лучшее, что было в моей жизни.
Я старался вновь найти ее взглядом в отражении отмытых до блеска витрин, но вместо аккуратно уложенной под модной шляпкой копны пшеничных волос и иронично-шальных голубых глаз, на меня смотрел невысокий, худощавый старичок, с бритым подбородком, седыми, закрученными кверху усами и измученным долгим изнурительным путешествием и жарой лицом.
История наша началась в далеком 1867 году, когда я вынужден был возбудить в Камчатской Духовной Консистории дело о расторжении моего брака с совсем еще юной женой Агафьей, красота, ум и талант которой были весьма не типичны для глухих диких мест, где она проживала с семьей. Позже я узнал, что происходила она из достойного польского рода, сосланного в Сибирь, обрусевшего и изменившего фамилию на русский манер.
В этих малолюдных местах, куда я был направлен сигналистом для проведения телеграфа из Николаевска, Агафья умудрилась вскружить голову не мне одному и виной тому послужил недостаток в Восточной Сибири женщин вообще, а красивых в особенности, отчего "котировались" они очень высоко — и потому жена моя, красивая и любящая роскошь, сразу стала центром общего внимания и ухаживания. Наш романтический брак просуществовал всего три года и закончился неудачной семейной жизнью и длительным сорокалетним разводом. Агафья уехала с одним из представителей немецкой фирмы, завоевавшей Восточную Сибирь, «Кунст и Альберт», в Петербург и начала со мной бракоразводный процесс — в Полтавской консистории — по моему месту жительства.
Благодаря существовавшей в то время на Дальнем Востоке полиандрии, Агафья приобрела громадные денежные средства, с помощью которых не только тормозила бракоразводное дело, но поразительно искажала его в свою пользу.
И вот, окончательно оставив Приамурский край, я теперь вынужден вернуться на родину в Полтаву, отказавшись от своего бракоразводного дела в виду невозможности борьбы с моими ограниченными средствами против громадного капитала жены.

Историй, подобных нашей, было не мало и не всегда они заканчивались благополучно. Однажды, во время службы на Нижнем Амуре, мы спускались на лодках по ночной реке, доставляя провизию рабочей команде. На обрыве высокого берега, под сенью сосновой рощи, я заметил освещенные лунным светом семь ровно стоящих в ряд белых крестов. Снизу они были похожи на призраки с распростертыми руками. Так ровно в ряд могли хоронить только военных, и я поинтересовался у лодочника, кем были эти несчастные.
Черная летопись семи белых крестов гласила о семи офицерах-самоубийцах, покоящихся на берегу Амура, четверо из которых покончили жизнь из-за одной женщины.
Ротный командир местного батальона был женат на красотке с выразительным ртом, соболиными бровями, чудными глазками и свободной совестью. Он догадывался о тайной жизни жены и презирал ее, а молодого любовника ненавидел, и пил, пил…пока однажды, в припадке ревности, не лишил себя жизни. За ним последовал друг семьи, по-видимому тоже прельщенный этой особой, а потом она довела до могилы и третьего офицера. Четвертым стал сам любовник. И все офицеры один краше другого, закончили военное училище, сверкали эполетами и звенели шпорами. Но видимо хороша была она по Сибирским понятиям, раз томная улыбка и роковые глаза свели их в могилу… А каждого из них где-то ждала старушка-мать, в надежде, что сын отслужит и вернется...
Еще два офицера просто спились и проигрались от скуки, а двое заболели той ужасной болезнью, что называется тоска по Родине, которая долго мучила и меня во время прохождения службы в Амурском крае, тогда еще не заселенном людьми. Неделями мы голодали с рабочей командой, так как не было никакой торговли и невозможно было купить даже самого необходимого, но при этом легко приобретались цинга, ревматизм и изнурительная лихорадка.

Агафья была другой. Она не была похожа на светских девиц, что воспитывались в благородных заведениях и вращались в высоких кругах Петербурга. Их обучали держаться прилично, не вмешиваться в разговоры взрослых, сидеть без движения и никогда не смеяться на людях. Но заученные наизусть цитаты из географии и истории, попытки вникнуть в суть классического романа или освоить грамматику так и остались им непоняты. Приобретенные навыки, красивые фразы из книг и заученные факты создавали в них некий образ таинственности и загадочности, что нравилось окружающим.
Со временем знания испарялись, а весь интерес в жизни склонялся к тому, что было дорого с раннего детства. Девическая сущность всплывала наружу в виде платьев, игр в карты или рассказов подруг о могучих красивых мужьях, вновь пробуждая в женских сердцах тайные желания, пылкие фантазии в виде мечтательной и романтической любви.
Их лепили по платью, по жестам и оборачивали в обертку приличия, чтобы затем любоваться, как любуются куклой красивой снаружи, но пустой внутри. До старости они оставались просто детьми, любили свои отражения в зеркалах, когда наряжались, их комнаты были заставлены ненужным хламом: флакончиками, статуэтками, стеклянными баночками, вроде мышиного кубла, куда они тащили все что привлекало внимание. В них не было идеи долга, а было простое повиновение тому, у кого голос громче и чей приказ звучит внушительнее.

Агафья была другой. Ослепленный девическим очарованием, я тогда не заметил в ней главных качеств передавшихся по крови от прадедов. Я был слишком молод и увлечен своей первой службой, чтобы понять какие нелегкие испытания пришлось пережить этой юной девочке, в пятилетнем возрасте преодолевшей с семьей невероятный путь на плотах по Шилке, а затем по неизведанному глубоководному Амуру. Чего стоило им основание первых сел в необжитых диких степях Даурии, и насколько трагичной для их семьи стала первая лютая морозами и пургой зима, забравшая многие жизни.
В этих простых на первый взгляд людях, было что-то особенное, понуждающее на смелый поступок, на подвиг. Они не боялись работы, лишений и смерти, и эта смелость передалась по наследству их детям.

Агафья была ребенком, решительным, с глубоким пытливым взглядом и живым умом. Рядом с ней все становилось неважным — мои предстоящие работы с телеграфом, житейские проблемы и неурядицы уходили на задний план. Понадобились годы, чтобы я смог понять, что за пронзительной красотой стоял огромный потенциал, проявившийся в многолетней ежедневной работе, в заботе о детях и муже, в их многочисленных домах на Светланской и в прославленном на весь Приморский край имении Новогеоргиевское.
Она имела дар быть созвучной близкому человеку, чувствовать, чем он живет, пребывать в постоянном поиске не довольствуясь малым, пробуждая в нем стремление к новому.
Я по-прежнему ее любил и долгие годы изнурительной службы не смогли затмить этих чувств. Каждый из нас давно жил своей жизнью. Ее богатство и роскошь, большая семья и активная владивостокская светская жизнь были полной противоположностью моей суровой тюремной службе на Сахалине, не оставившей ничего кроме нервных болезней и мизерной пенсии за выслугой лет.
Я так и не смог с ней проститься и понимал, что покинув Дальний Восток никогда сюда не вернусь, а значит никогда ее не увижу.
Моя прощальная ночь прошла на крыльце гостевого дома, что стоял на вершине высокой скалы, а город лежал внизу, под ногами. Расположенный амфитеатром вокруг залива Золотой Рог на крутых склонах гор, представляющих из себя природную крепость, Владивосток напоминал Великий Константинополь. Возвышающиеся одни над другими строения поднимались террасами вверх, а когда загорались окна домов, пред глазами вставала удивительная картина — проходящие катера волновали поверхность воды и тысячи огоньков отражались в ее мерцающей ряби, освещая стоящие на причале суда.
Неожиданно, с палубы одного из них раздалась великолепная музыка военного духового оркестра, и, как по команде, замелькали фонарики извозчичьих пролеток, создавая мнимое движение улиц. Город как прежде зажил своей жизнью и ничто не могло изменить его внутреннего уклада. Здесь все было как всегда. Лабиринты бесчисленных улиц скрывали в себе чьи-то тайны, и с ними мою первую любовь.