Паралич жизни1

Глава1. Оранжерея
Часть 1. Заброшенная оранжерея

Где то в будущем...


Они сидели на краю заброшенной оранжереи, где время съело почти всё, кроме стекла и ржавчины. Каркас из железных дуг всё ещё держался, но стёкла были мутными от многолетней пыльцы, высохших дождевых подтёков и паутины, которую ткали поколения пауков. Свет заходящего солнца, пробиваясь сквозь это мутное кружево, ложился на них оранжевыми и лиловыми полосами, словно они находились внутри старого церковного витража. Пол под ногами был выложен битой восьмиугольной плиткой, между швов которой пробивалась не просто трава, а дикий, одичавший плющ, заполонивший всё южное крыло. В воздухе стоял запах сухой земли, ржавого металла и сладковато-гнилостный аромат опавших лепестков бетонных роз, что когда-то здесь цвели.

Она сидела, поджав колени к груди, на старой чугунной скамье, с которой давно облупилась белая краска. На ней было длинное платье из тонкого, почти невесомого чёрного хлопка, который на солнце отливал выгоревшей синевой. Рукава до запястий, глухой ворот под самое горло — наряд, который делал её похожей на послушницу забытого культа или на ворону, присевшую отдохнуть. Её волосы, пепельно-русые, заплетённые в небрежную косу, выбивались мелкими прядями у висков, и ветер, гулявший сквозь разбитые фрамуги, едва заметно шевелил их. На ногах — стоптанные кожаные сандалии, ремешки которых, кажется, держались исключительно на честном слове и многолетней привычке к ноге.

Он стоял напротив, облокотившись плечом о покосившуюся колонну, увитую мёртвым виноградом. Его одежда была предельно простой и грубой: штаны из плотной тёмно-серой саржи, заправленные в высокие ботинки на шнуровке, и льняная рубаха навыпуск, расстёгнутая на две верхние пуговицы, открывающая ключицы. Рукава были небрежно закатаны по локоть, обнажая жилистые руки с проступившей сеткой вен. В руках он держал сухую веточку шалфея, сорванную по дороге, и медленно крошил её пальцами. Запах от этого становился горьким и терпким, заглушая гниль оранжереи. На его лице, худом, с резко очерченными скулами, лежала тень усталости, а в серых глазах отражались последние лучи солнца — холодные, как вода в осеннем озере.

Тишина между ними была густой и плотной, как предгрозовой воздух. Где-то наверху, за щербатым куполом, крикнула вечерняя птица.

Она смотрела не на него, а на свои ногти, покрытые облупившимся чёрным лаком. Внутри неё боролись два чувства: щемящая тоска от близости конца этого дня и странное, трепетное тепло в солнечном сплетении от того, что он рядом. Ей казалось, что если сейчас закрыть глаза, то можно услышать, как замедляется время. Она чувствовала себя выжатой, но в то же время наполненной какой-то нездешней эйфорией. Как будто всё плохое, что было в мире, осталось за стенами этой ржавой коробки.

Первой тишину нарушила она. Её голос прозвучал тихо, почти интимно, и в нём было больше музыки, чем слов. Она наконец подняла взгляд от своих рук и посмотрела ему прямо в лицо.

— Давай, — она сделала паузу, пытаясь набрать в лёгкие побольше воздуха, словно ныряла в глубину, — давай будем жить для того, чтобы видеться каждый раз во сне?

Он замер. Пальцы прекратили крошить шалфей, застыли в воздухе, осыпая к его ногам мелкую зелёную труху. Он медленно перевёл взгляд от разбитого стекла на потолке на неё. Морщина пролегла между его бровей — не суровая, а скорее задумчивая. Он чувствовал, как её слова растекаются под кожей, будто сладкий яд. Это было красиво. Слишком красиво, чтобы быть правдой. В груди у него похолодело от того, как отчаянно она это сказала — словно предлагала им обоим сделку с дьяволом.

Он медленно выдохнул, и воздух, проходя сквозь его губы, был чуть дрожащим. Он опустился на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и положил свои руки на её колени. Ладони у него были тёплыми, даже горячими после долгого дня, шершавыми от тренья инструментов и земли. Она почувствовала это тепло сквозь тонкую ткань платья, и по её позвоночнику пробежала дрожь.

— Это не плохая идея, — его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, как будто он долго молчал перед этим. Он заглянул ей в глаза, стараясь, чтобы его взгляд выражал всю серьёзность момента. Её зрачки были широкими, и в них плескался закат. — Но ты думаешь, — он слегка сжал пальцы на её колене, словно хотел заземлить её, не дать улететь в иллюзию, — ты правда думаешь, что все смогут долго возвращаться обратно…

Он замолчал, подбирая последние слова. В горле у него стоял ком, потому что он знал правду. Она была тяжёлой, как ржавое железо, которое окружало их.

— ...в ту реальность, где нас никто не ждёт? — закончил он едва слышно.

Последнее слово упало в тишину, как камень в колодец. Он убрал одну руку с её колена и, взяв её ладонь в свою, аккуратно, почти благоговейно, провёл большим пальцем по её костяшкам. Кожа на её руках была сухой и прохладной. Ему казалось, что он держит в руках не живого человека, а фарфоровую статуэтку, которая может разбиться от любого громкого звука.

Она отвела взгляд в сторону, туда, где среди мёртвой травы валялся осколок зеркала. В нём отражались розовые облака. Она чувствовала, как внутри неё всё сжимается от правоты его слов. Да, там, в обычной жизни, за порогом сна, была тишина. Там были комнаты, где никто не включал свет в ожидании их прихода. Там были телефоны, которые никогда не издавали звука, потому что список контактов давно превратился в список мёртвых душ. Там была та самая реальность, где их отсутствия никто не замечал.

— Но ведь, — её голос дрогнул, и она сама удивилась, как жалобно он прозвучал, — здесь и сейчас нас тоже никто не ждёт. Кроме нас самих. Разве во сне будет иначе? Там хотя бы не будет этого... ржавого запаха и пустоты.

Она высвободила свою руку из его ладони только для того, чтобы накрыть его пальцы сверху. Теперь их руки лежали на её коленях, сплетённые в один узел. Солнце опустилось ниже, и теперь их лица освещались снизу, отражённым светом от потрескавшейся плитки, отчего черты лиц казались резче и старше.

— Там, во сне, мы сможем строить миры, где мы нужны, — прошептала она. — Где на столах стоит еда, а за окнами — морской прибой, а не эта свалка.

Он молчал долго. Пауза затянулась настолько, что плющ, казалось, успел подрасти на пару миллиметров. Он чувствовал спиной холод от кирпичной стены и одновременно жар от её близости. В висках стучало, и этот стук казался ему барабанной дробью, предвещающей приговор.

— Хорошо, — наконец вымолвил он, и это слово упало тяжело, как гильотина. — Но чтобы не потеряться. Нам нужен якорь. Одна и та же дверь. Одно и то же время. Иначе мы заблудимся в хитросплетениях своих желаний и больше никогда не проснёмся рядом, даже в этой забытой богом оранжерее.

Он поднялся с корточек. Она встала следом. Платье тихо зашуршало. Они стояли друг напротив друга, разделяемые лишь несколькими сантиметрами воздуха. Теперь запах шалфея смешивался с запахом её волос, пахнущих ветром и полынью. Вокруг них сгущались тени, и мир за стеклом готовился к ночи.

— Значит, решено, — сказала она и впервые за долгое время улыбнулась, но улыбка эта была печальной. — Сегодня. Как только луна коснётся шпиля той старой водонапорной башни. Я закрою глаза, а ты закрой свои. И просто подумай обо мне. Очень сильно.

— Я всегда думаю о тебе очень сильно, — ответил он, и в его голосе прозвучала та самая суровая нежность, от которой у неё всегда щемило сердце. — От этого я и устаю. От этого и хочу спать.

Он протянул руку и заправил выбившуюся прядь ей за ухо. Кончики его пальцев были шершавыми, но движение — невероятно мягким. Внутри неё всё пело и плакало одновременно. Они оба были одиноки, но сейчас это одиночество делилось на двоих, и от этого становилось не так страшно.

Оранжерея погружалась в сиреневый сумрак. Где-то далеко, за холмами, заржавевшая башня уже готовилась принять на свой шпиль диск бледной, как разбавленное молоко, луны. Их путь в забытье, где они будут ждать друг друга, начинался прямо сейчас.