Паралич жизни 6

Глава 2.

Часть I. Семеро в тишине

На следующий день Джон вернулся в клинику. Он не планировал — точнее, он говорил себе, что не планирует, что это просто эксперимент, просто любопытство, просто хочется спать, и ничего больше. Но когда его голова коснулась подголовника капсулы, когда голубоватый свет погас и тело погрузилось в знакомую уже невесомость, он понял, что врал себе. Он вернулся не ради сна. Он вернулся ради неё.

Элис ждала его в том же коридоре с бордовой дорожкой. Она сидела прямо на полу, прислонившись спиной к стене, и читала книгу — ту самую, с потрёпанной обложкой, которую он заметил в её комнате в прошлый раз. Она была одета в то же чёрное платье, и волосы были заплетены в ту же небрежную косу, но на губах играла лёгкая улыбка.

— Второй раз, — сказала она, поднимая глаза от страниц. — Ты вернулся.

— Здесь тихо, — ответил Джон, опускаясь на пол рядом с ней. — Там — слишком громко.

Так начался их ритуал.

День за днём — третий, четвёртый, пятый — Джон приходил в клинику после работы. Маркус пару раз подмигивал ему в офисе: «Ну что, я же говорил — вещь!» — и Джон кивал, но никому не рассказывал о том, что на самом деле происходило с ним там, внутри. Это было его тайной. Их тайной.

Они с Элис исследовали коридоры. Их было бессчётное количество — бесконечная анфилада, уходящая влево и вправо, вверх и вниз по лестницам, которые то поднимались на пару пролётов, то уводили куда-то в полуподвальные помещения. Всюду — двери. Деревянные, с металлическими ручками и латунными табличками, на которых не было имён. Они пробовали открывать их — некоторые поддавались, и за ними оказывались комнаты, похожие на их собственные: кровать, окно с неизменным сумеречным светом, пара предметов, явно взятых из чьих-то настоящих жилищ. Джон нашёл комнату с плакатом старой рок-группы на стене и сломанными наушниками на тумбочке. Элис нашла комнату с детскими рисунками, приколотыми к пробковой доске, и запахом ванили.

— Это чьи-то комнаты, — сказала она. — Людей, которые приходят сюда. Как мы.

— Но мы никого не встречаем, — заметил Джон.

— Значит, они ещё не вышли.

На седьмой день это изменилось.

Они сидели в комнате Элис — она теперь стала чем-то вроде их общего штаба. Джон лежал на кровати, закинув руки за голову и глядя в потолок, где тонкая трещина расходилась от люстры, словно русло высохшей реки. Элис сидела на подоконнике, подобрав под себя ноги и прижимаясь плечом к холодному стеклу. Они говорили — о чём-то неважном, о чём-то важном, о разном, — когда внезапно дверь в коридоре скрипнула.

Оба замерли.

— Ты слышал? — шёпотом спросила Элис.

Джон уже встал. Его тело напряглось, сердце забилось чаще. Он подошёл к двери, выглянул в коридор — и увидел его.

Мужчина. Лет сорока, может, чуть меньше. Высокий, сутулый, в помятой клетчатой рубашке и старых вельветовых брюках. На носу — очки в тонкой золотой оправе, за которыми прятались близорукие серые глаза. Он стоял посреди коридора и вертел головой, как человек, который только что проснулся в незнакомом месте и ещё не понимает, где находится.

— Эй, — окликнул его Джон негромко, чтобы не напугать. — Ты... вы... ты тоже здесь?

Мужчина вздрогнул, обернулся. Несколько секунд он просто смотрел на Джона, затем на появившуюся в дверях Элис, затем снова на Джона.

— Где «здесь»? — голос у него оказался глухим, но не грубым. — Мне сказали, будет сон. А это... — он обвёл рукой коридор, — это что?

— Добро пожаловать, — тихо произнесла Элис, и её губы тронула едва заметная улыбка. — Ты не один. Нас уже двое.

Так появился третий. Его звали Оливер, и он был профессором литературы в небольшом колледже. Он страдал хронической бессонницей уже много лет, и «Паралич жизни» ему посоветовал коллега, как «последнее средство, когда уже ничего не помогает».



За следующую неделю к ним присоединились ещё четверо.

Четвёртой была Клара — женщина тридцати двух лет, с коротко стриженными русыми волосами и уставшими, но добрыми глазами. Она работала медсестрой в онкологическом отделении и видела столько смертей, что разучилась спать без кошмаров. Она появилась в ярко-синем медицинском костюме и долго не могла понять, почему её комната оказалась копией ординаторской.

Пятым был Лиам — юноша девятнадцати лет, худой, бледный, с руками, вечно спрятанными в рукава толстовки, и наушниками на шее, в которых не играла музыка. Он почти не говорил первые несколько дней. Только позже они узнали, что он потерял всю семью в аварии и с тех пор боялся засыпать, потому что каждую ночь видел их лица. Аппарат стал его убежищем.

Шестой — Марта. Женщина лет шестидесяти, с серебряными волосами, убранными в аккуратный пучок, и манерами школьной учительницы, которой она когда-то и была. Она носила неизменный кардиган персикового цвета и приносила с собой в этот мир запах лаванды и старых книг. Её муж ушёл несколько лет назад, дети выросли и разъехались, и в её реальной жизни осталась только тишина — громкая, невыносимая тишина пустого дома.

Седьмым и последним стал Виктор — мужчина неопределённого возраста, с грубым, обветренным лицом и руками, покрытыми шрамами. Он был строителем, работал на высотных объектах и однажды сорвался с лесов. Спина срослась неправильно, и хроническая боль не давала ему спать годами. Он ходил тяжело, чуть прихрамывая, и говорил мало, но каждое его слово было весомым, как камень.

Семеро. Они стали семерыми.