Паралич жизни 7

Часть II. Отель

Оливер первым назвал это место Отелем.

— Потому что мы все здесь — постояльцы, — сказал он однажды, когда все семеро собрались в самой большой комнате, которую удалось найти — просторной зале с камином, в котором никогда не горел огонь, но от которого почему-то исходило тепло. — Мы сняли номера. Мы приходим и уходим. Но это место — наше.

Название прижилось.

Дни превратились в недели. Каждый из семерых приходил в Отель со своей периодичностью: кто-то каждый день, кто-то через день, кто-то раз в несколько дней. Но когда они собирались вместе — это было похоже на встречу старых друзей, которые знают друг о друге самые тёмные тайны, но не осуждают, потому что у каждого свои демоны.

Они сидели в зале с камином — Джон всегда рядом с Элис, их плечи почти соприкасались, но они всё ещё не решались прикоснуться друг к другу по-настоящему, словно боялись спугнуть то хрупкое, что росло между ними. Лиам, свернувшись калачиком в кресле, наконец начал вынимать наушники из ушей, когда кто-то говорил. Клара поила всех «чаем» — горячей водой с бергамотом, которую можно было найти на маленькой кухоньке в конце коридора (еды там не было, но чайник работал, и это было маленьким чудом). Оливер читал вслух стихи, Марта вязала — она каким-то образом обнаружила в своей комнате спицы и моток пряжи, и с тех пор её руки были вечно заняты, а Виктор просто сидел, вытянув больную ногу, и слушал, и в его глазах, привыкших к бетону и стали, появлялось что-то мягкое, почти отцовское.

Именно в один из таких вечеров Джон и Элис ушли. Сначала они сидели вместе со всеми, но потом он поймал её взгляд — долгий, вопросительный, — и кивнул в сторону двери. Она поняла без слов. Они встали и тихо выскользнули в коридор.

Они брели долго, наугад сворачивая то вправо, то влево, поднимаясь по лестницам, пока не оказались перед дверью, которой раньше не замечали. Она была старой, деревянной, с проржавевшими петлями и стеклянной ручкой, покрытой трещинами.

— Откроем? — спросил Джон.

— Давай.

За дверью оказалась не комната. За дверью оказалась оранжерея.

Огромный зал с высоким куполом из мутного стекла, сквозь которое лился всё тот же сумеречный свет, но здесь он был мягче, рассеяннее, словно пропущенный через невидимую дымку. Каркас из железных дуг, покрытых ржавчиной. Пол из битой восьмиугольной плитки, сквозь швы которой пробивался одичавший плющ. Старые чугунные скамьи, давно потерявшие белую краску. Запах сухой земли, ржавого металла и сладковато-гнилостный аромат невидимых цветов.

Элис замерла на пороге, прижав ладонь к губам.

— Боже мой, — выдохнула она. — Это... здесь так красиво.

— И так тихо, — добавил Джон.

Он взял её за руку. Впервые. Его шершавые, грубые пальцы переплелись с её — тонкими, прохладными. Она вздрогнула от прикосновения, но не отдёрнула руку. Напротив — сжала его ладонь в ответ.

— Мы будем приходить сюда, — сказал он. — Только мы. Когда захочется тишины.

— Только мы, — повторила она, и её глаза блестели в сумеречном свете.

Так оранжерея стала их местом. Тем самым, где они сидели через несколько недель, когда Элис сказала: «Давай будем жить для того, чтобы видеться каждый раз во сне», а Джон ответил: «Это не плохая идея, но ты думаешь, все смогут долго возвращаться обратно — в ту реальность, где нас никто не ждёт?»


Часть III. Первая потеря

Первым ушёл Виктор.

Они не сразу поняли, что «ушёл» — не то слово.

Прошло три дня после его последнего визита. Четыре. Пять. Виктор всегда появлялся регулярно — каждый вечер, ровно в одно и то же время, с точностью, выработанной годами работы на стройке. Он входил в зал с камином, тяжело опираясь на трость (которую он нашёл в своей комнате — старая, деревянная, с набалдашником в виде головы волка), и садился в своё кресло. И молчал. Но его молчание было частью их вечеров — таким же важным, как стихи Оливера или чай Клары.

А теперь кресло пустовало.

— Может, он просто занят? — предположил Лиам, нервно теребя провод наушников.

— Виктор не пропускал ни одного дня, — тихо сказала Марта, и спицы в её руках замерли. — Ни одного.

Оливер снял очки, протёр их краем рубашки, снова надел. Его лицо было бледным.

— Мы должны узнать. Кто-нибудь слышал его настоящее имя? Фамилию? Где он живёт?

Все молчали. Они знали друг друга по именам, по голосам, по историям, рассказанным у камина, но они никогда не спрашивали фамилий, адресов, телефонов. Отель был их убежищем от реального мира — зачем было тащить реальный мир в Отель?

— Я знаю, — вдруг произнесла Клара. Её голос дрогнул. — Он однажды упомянул, в какой больнице лежал после падения. Я... я могу попробовать узнать. У меня есть доступ к медицинским базам.

На следующий день она пришла с красными, заплаканными глазами. Её руки, привыкшие держать шприцы и капельницы, тряслись.

— Он умер, — сказала она, и слова упали в тишину, как камни в воду. — Три дня назад. Сердечный приступ. Прямо во время сеанса. Они пытались... но не смогли.

Тишина, наступившая в зале, была другой — не той уютной тишиной, которую они полюбили. Это была тишина склепа. Холодная. Пустая. Окончательная.

Лиам заплакал первым — беззвучно, спрятав лицо в колени. Марта отложила вязание и закрыла лицо руками. Оливер смотрел в пустой камин, и его губы шевелились — он читал про себя какие-то стихи, может, молитву, может, просто набор слов, чтобы заполнить пустоту.

Джон сидел рядом с Элис, и она впервые сама взяла его за руку — крепко, до боли. Её пальцы были ледяными.

— Мы даже не знали его настоящего имени, — прошептала она.

— Мы знали его, — ответил Джон. — Этого достаточно.

Но в глубине души он чувствовал: этого недостаточно. Они потеряли друга. Одного из семерых. И эту потерю нельзя было восполнить.