сны. 5. 3

Святые мать и отец,
раскалённое добела солнце, сползая с жарких, пропахших плавленым гудроном крыш клонится к набережным и портовым докам, вокзальная площадь сиротливо пуста в слепящих лучах, лишь изредка слышится дробная канонада стрельбы за городом, наглые шайки голубей мечутся в поисках пищи, торопливо цокая коготками и улюлюкая, вспархивают пугливо, когда схлопывается резкий разрыв снаряда вдалеке, подпрыгивают на месте, застигнутые врасплох, и вновь толкутся, курлыкая своим вздымающимся зобом, перья топорщатся в стороны, дрожат серые головешки и качаются на ходу,
 святые братья и сёстры,
 неотправленные вагоны замерли на запасных ветках, перроны пусты, газетные листы кружат над рельсами и вздыбленная минутная стрелка одинокой часовой башни упрямо застыла, уставившись на запад, где в разгорячённом мареве плывут вышки портовых кранов, стрельба становится ближе и громче, наваливаясь, как волны на берег, и проносится раскатами взрывов, хлопков и скрежета металла, вывороченные цистерны, разверзнутые скелеты цехов и офисов, выломанные двери и расколотые стёкла, выгнутые электрические столбы вспыхивают искрами и прячутся в грудах бетона и облаках пыли,
святые мученики и святые покровители всего живущего,
языки огня лижут асфальт, жадно проглатывая переулок за переулком,
и всё святое воинство вместе взятые, уберегите меня от зла и тьмы,
когда густой чёрный дым клубится над нефтяным терминалом толстыми змеиными кольцами и заливает склады и улицы, а пожарные сирены ревут и давятся своим же криком,
святые целители и святые проводники, дайте защиту бренному телу от болезни и ран,
пока мои руки связаны кожаными ремнями и в комнате теряет рассудок тусклый свет,
святые проповедники,
в маленькой комнате,
воздайте вопрошающему разуму по заслугам,
не шелохнуться, не вздохнуть,
и даруйте спасение души ныне, и в смутные времена, грядущие после,
считая секунды, считая секунды, я сбиваюсь после тысяча триста восемьдесят семь,
в вашей святой силе я крепну, как малое зерно в отцовской ладони, вбирая тепло и любовь,
просто прошу, чтоб всё закончилось,
и взрасту древом могучим из земли-кормилицы, и ветвями широкими своими коснусь небесной тверди и познаю ваш истинный свет и мудрость,
только бы продержаться, перетерпеть ещё немного,
и память времён дарует мне ясность, станет щитом пред врагами, искусителями и прочими гадами,
пока непроницаемый чад застилает горизонт, а уши наполняются шипением и свистом.
Медсестра похоже притаилась в тёмном углу комнаты и пока не суёт нос, занимаясь своим угощеньем, слышно лишь, как щёлкают её челюсти, обрабатывая сочащуюся кровью плоть, и как хвост, покачиваясь, довольно постукивает по полу и поскрипывают чешуйки её кожи, прижимаясь к стене, жёлтые глаза мигают и поблёскивают, точно звёзды в ночном небе, падающие светляки, выпорхнувшие искры, фосфоресцирующий песок между пальцев, золото волос в белых ладонях.
Святые мать и отец, святые братья и сестры,
моё сердце сжато от страха,
святые мученики и святые хранители всего сущего, и всё святое воинство,
по лбу катят капли холодного пота, и дрожь пронизывает мышцы,
молю о спасении и защите, святы ваши имена, святы любовь и мудрость ваши, во все времена и после них, навеки.
Я читаю молитву, не открывая губ и запуганно выглядывая в узкое смотровое отверстие, выложенное из холодных каменных блоков, в самом верху часовой башни, со шпиля ретранслятора сотовой вышки раздаются настырные крики ворон, одетых в смоляные накидки, а вдалеке, непосредственно в конце длинного коридора с аппаратом для продажи газировки в алюминиевых банках, на полдороги всхлипывает и обрывается трескотня орудий, фокус то и дело теряется, прощупывая ускользающие контуры обстановки, сквозь дым и непроницаемый смог, возникая буквально из ниоткуда, доктор тычет мне в лицо свою огромную бобровую голову, и его большие белые зубы словно пытаются пощекотать меня:
– Как Вас зовут? – медсестра настораживается, высасывая мясной сок и кровь из мякоти, её желваки замирают, она взъерошилась, настраивая свои антенны, и готова броситься в любой миг, как только почует шевеление с моей стороны.
Боброголовый в белом халате таращится, выпучив голубые глаза из-под насупленных бровей и раскачиваясь передо мной будто болванчик на шарнирах. Видно, как он напрягается, силясь рассмотреть, где же я спрятался и куда укрылся, заглядывая со всех сторон, но пока у него ничего не выходит и это безусловно выводит его из такого привычного ему состояния равновесия. Заметно, как багровеет его лицо от злости и негодования, а вены пульсируют, вздуваясь на висках. И тогда он решается на отчаянную меру, и вскидывает свою тощую вихляющую лапищу вверх, и суёт в амбразуру, где я двумя ладонями пытаюсь сдержать во рту крик и захлёбывающееся прерывистое дыхание, прикладываю усилия, чтобы увернуться, но это бесполезно в крошечной коморке, сжимающейся по бокам. Его тонкие полуметровые отливающие серебром пальцы-спицы ловко хватают меня за веки и, уцепившись за грудки, пытаются протащить меня сквозь расширенный пузырящийся слёзной жидкостью зрачок, я упираюсь, трепыхаясь и вопя, как пойманный желтоперый птенец, пока, наконец, не проваливаюсь внутрь в чёрное игольное ушко, скользкие клешни доктора со скрежетом разжимаются, и я оказываюсь в свободном падении.
Крыши и дома мчатся на меня, деревья множат свои ветви, пока ветер шумит в ушах и треплет мои волосы, тротуары уже различимы и пешеходы торопятся и снуют внизу, а их шляпы и непокрытые головы становятся всё ближе и ближе. Я бессильно закрываю глаза в ожидании глухого удара, что завершит это падение.
Однако, вопреки перспективам, уже на подлёте к земле, за спиной раздаются могучие взмахи вороньих крыльев и крепкий клюв цепко сжимает мою ороговевшую скорлупу, унося прочь.
Машины проносятся по автостраде из города и в город. Фабричные трубы коптят над складами и ангарами, а сажу и пепел уносит потоками воздуха в заурядные городские кварталы. Гружённые баржи ползут вверх по реке, пуская тонкие ленты дымка и ныряя под втянутыми арками подвесных мостов, что сшивают противоположные берега.
Наконец, где-то впереди маячит зелёный оазис студенческого городка с громадным, поделённым на отсеки, монолитом политехнического университета посередине и небрежно разбросанными коробками вспомогательных строений вокруг. Взмахи крыльев замедляются, когда я слышу оглушающее «кааррр!» и орех ускользает из клюва вниз на бетонную площадку у центрального входа в здание. Спустя мгновение скорлупа раскалывается на части и ядро, крошась, частично вываливается наружу. В следующую секунду подошва башмака с хрустом опускается сверху, раздаётся недовольное ворчливое карканье за спиной, а проворные шаги тем временем устремляются в вестибюль. За просторным холлом следуют повороты коридоров. Лестницы. Площадки. И снова лестницы. Целое множество лестниц, перил и коридоров. За виражными окнами негодующе маячат тени чёрных крыльев.
Снова длинный коридор – и шаги останавливаются в нерешительности у закрытой двери и переминаются с ноги на ногу, прислушиваясь к звукам за стеной. Но на верхних этажах достаточно тихо, поэтому трудно уловить что-то кроме далекого эха шагов и болтовни на лестнице. Тогда, наконец, раздаётся неуверенный стук и соломенный солнечный свет брызгает широкой полосой в дверной проём.
Впереди, окутанная весенним ветерком и во всей своей скромности и сдержанности возникает небольшая комната: пара столов, тумбочка, стеллажи со множеством папок и книг по двум сторонам комнаты – больше напоминает канцелярию или архив, думается мне, но эти мысли так и не становятся словами, ведь яркие лучи всё ещё слепят глаза и чёрные пятна расплываются в стороны.
– Добро пожаловать – так меня встречает она, та, что сидит напротив входа за обычным учебным столом, на котором лежит несколько разноцветных папочек с документами, пустыми бланками, анкетами и фотографиями, канцелярские скрепки, опрокинутый тюбик клея, к счастью, закрытый, пара простых карандашей, один из них практически с уничтоженной стирательной резинкой, и две-три шариковые ручки беспорядочно разбросанные на столешнице.
– Пожалуйста, проходи – продолжает ласково звенеть у меня в ушах голос девушки с причудливой россыпью золотых веснушек на открытом и свежем лице, тонкими прядками рыжеватых волос, спадающих на её лоб, и непременно лезущих в глаза, она что-то рисует в блокноте и, то и дело, сдувает их в сторону или отводит ладонью, когда она прерывается, губы искренне и широко улыбаются, а чистый и пронзительный взгляд устремлён на меня с радушием.
Кажется, мы знакомы.
Может, в другой жизни.
В одном из моих дежавю.
Я продолжаю смотреть, но картинки перед глазами повторяются в голове утерянным воспоминанием. Мягкий свет. Покачивающиеся занавески. Пряди рыжих волос. Веснушки, наполненные солнцем. Улыбка, говорящая больше, чем слова. И подпрыгивающие ямочки на щеках.
Знакомы. Но только не здесь. В каком-то другом мире. Где волны бьются о песчаный берег и водоросли зеленеют на камнях. Там, где она смеётся и держит меня за руку, шлёпая по воде босыми ногами.
Это нахлынувшее чувство проходит столь же быстро, как и возникло. Просто ошибка мозга. Двойной отсчёт. Закрываю дверь и смотрю перед собой.
Теперь я могу с уверенностью сказать, что не встречал её прежде.
Никогда.
И.
Нигде.
Пускай мы ходили разными маршрутами, которым не суждено пересечься – такие идеальные параллельные линии в эвклидовом плоском пространстве, железнодорожные рельсы, что никогда не сомкнутся.
Утренний пригородный поезд набирает скорость и уносится прочь от вокзала, и переполошенные голуби взмывают ввысь, теряясь в белых локонах облаков. 
В этот момент, мне становится ясно, чего я искал везде и не мог найти так бесконечно долго.
Когда ехал в звенящем трамвае через старый город и весенние лепестки персика и миндаля с деревьев осыпались на крышу и летели в открытые окна, короткие лучи солнца скользили по креслам и играли бликами. И с каждым открытием дверей рождалась и увядала маленькая жизнь. Люди приходили, торопливо перешагивая по ступенькам и неся свой багаж, и молча уходили по звонку колокольчика, сами не замечая того, преодолевали вереницы улиц и мостовых, не вставая со своих мест, а порой даже не шелохнувшись, казалось, что все готовы были ехать до конечной, пока продолжается стук колёс, а кондуктор объявляет станции и помогает найти места, но внезапно вставали и выходили на улицу по какому-то едва уловимому внутреннему сигналу, дышали одним воздухом, но кто-то чувствовал свежесть и красоту бульваров, а кому-то свербело в носу выхлопными газами и загаженными урнами, смотрели, кажется, через одни и те же стёкла, но кто-то встречал лишь ободранных нищих и попрошаек-пропойц у ларьков, а кто-то глазел на длинноногих девиц, выстроившихся возле томных кофеен, выходя отсюда, никто уже не возвращался обратно, по крайней мере, прежним, жизнь текла дальше, меняя русло и стирая берега, а когда колёса трогались дальше, ты оставался здесь наедине с собой, разглядывая пассажиров, подобно наглому воришке, отбирая последние черты и движения, и жадно ловил обрывки их будничных разговоров, прерывающиеся лишь объявлениями остановок и открытием дверей.
Когда стоял на пешеходном переходе, и апрельский воздух дышал молодостью, а привычные суета и спешка на какие-то ничтожные мгновения прекращались и время, замерзая, останавливалось, пока мигающие цифры ровными шагами отсчитывали назад и светофор горел своим ярким красным глазом, а машины сплошным нерестящимся потоком проносились мимо, ускоряясь на перекрёстке, и можно было безучастно разглядывать ожидающие кукольные лица в толпе, такие непохожие и одинаково чужие.
Когда товары послушной вереницей ползли по продуктовой ленте супермаркета, а уставший кассир, стряпая притворную улыбку на своём лице, монотонно сканировал чёрно-белые полосы штрих-кодов лазерным пистолетом, и в воздухе повисало это долгое «пик-пик-пик», секунды капали неумолимо в никуда и растворялись в вечности возле стендов с жевательной резинкой, ирисками и леденцами.
Когда вдруг останавливался посередине бесконечного роя студентов в шумном фойе университета, оглядываясь по сторонам и не находя в толпе нужного силуэта, или в постоянной суматохе на лестнице, ведущей к аудиториям, заглядывая всем встречным в лица, но всё также безуспешно.
И вот теперь, кажется, наши пути, наконец, пересеклись. Но как же избавиться от этого непреодолимого и зудящего под кожей ощущения, что это не впервые, что мы знакомы всегда, и долгие годы назад. И тысячи наших встреч отражались в её глазах пестрящими бликами солнца, что заигрывали в окнах и подёргивались узорчатыми занавесками, что тихонько покачивались лёгким весенним ветерком, проникающим в крошечный кабинет через фрамугу.
– Да-да, присаживайся – девушка  гостеприимно указывает на стул напротив себя, я послушно повинуюсь, её веснушки задорно улыбаются и её бледная ладонь протягивает мне листок и ручку.
– Вот, заполни, анкету – совсем серьёзно говорит девушка – только, пожалуйста, честно – пристально смотрит она в мои глаза, пытаясь определить способен ли я на лукавство, и необъяснимое тепло расплывается по всему моему телу от щёк и до кончиков пальцев и обратно.
Тогда я беру листок и начинаю старательно выводить печатные буквы на неоконченных строках, чернила плавно вытекают из-под стального шарика и растекаются тонкими синими линиями по шероховатой бумаге, солнечные лучи из окна добавляют перламутра и тогда буквы масляно блестят на свету и переливаются оттенками от фиолетового до светло-голубого.
Так я пишу заглавную «А».
Стержень ручки отрывается от поверхности, приступая к новой литере. И так далее. Пока моё имя полностью не проступает на первой строке.
– Алекс – доктор складывает свои пальцы пирамидой и костяшки образуют плотный замок перед его лицом – Это очень хорошо. Первый шаг, как говорится, нами проделан – кажется, невозможно стереть эту самодовольную ухмылку с его физиономии.
Его голова вновь приобрела обыкновенную форму и зубы уже не торчали вперёд огромными бивнями. Медсестра педантично отряхнула свой белый халат и, подойдя к доктору, любопытно выглянула из-за его спины. Возможно, она лишь слегка подвела губы помадой, чтобы они казались более влажными и объёмными – тут нельзя говорить с полной уверенностью.
От того, видимо, что я дал слабину и всё-таки назвал своё имя, спустя столь долгое время нашей тесной беседы, доктор считает, что мы уже достаточно знакомы, если не сказать, что практически лучшие друзья, поэтому позволяет себе больше свободы и развязности в голосе, и, выставив перед собой указательный палец,
да специально так –
обособленно,
чтобы я непременно на него смотрел, не отрывая глаз,
– он продолжает опрос.
– Так вот, Алекс, скажи, пожалуйста, сколько тебе лет?
Я смотрю на этот выступающий перст точно в микроскоп и созерцаю, как капельки пота и жира просачиваются через решето пульсирующих пор и собираются блестящими серебряными шариками на поверхности, они трусливо покачиваются от моего дыхания и начинают звенеть переливчатыми колокольчиками на ветру, натянутая леска выгибает  вершинку удочки вниз и непослушно дёргает к воде, звоночек продолжает заливаться пока мой взгляд скользит дальше, следуя папиллярным линиям, повторяя за ними все изгибы, петли и круги, вычерчивая затейливые узоры в блуждающем  лабиринте, когда морские волны покачивают убогие рыбацкие лодочки и бьются об деревянные сваи причала, и с шипением обрушивают солёную пену на берег, и ракушки, утопая, вязнут в мокром песке.