Пленники в амбаре и заброшенная кузница

— Красивое мы ему место выбрали, на воротах! И дубовый сруб какой красивый, сплошное загляденье! — Франц с циничным прищуром оглядел мрачную картину, улыбаясь во все зубы. Мать семейства он уже пихнул внутрь кареты и заколотил одну из дверей. — Дэн, будь другом, собери местных рабов. Пускай уберут здесь всё и заселятся, как подобает. Только предупреди, что если они сами разбойничать начнут – мы и за ними придём, — прибавил Франц и повернулся, изучая сестёр и выбирая, с кем бы позабавиться.
— Да, красота, — ровным тоном согласился Дэннер, безучастно поглядев на тело казнённого. К нему уже деловито примеривались вороны, дожидаясь ухода живых. — Что ж, пойду просвещать местное крестьянство.
Это оказалось трудно. Крестьяне, попрятавшиеся по углам во время бойни, выходить из укрытия не спешили. Дэннер осознавал, что его они боятся больше, чем хозяина. Тот, хоть и жестокий, и жадный – а свой. От него известно было, чего ожидать, а вот от двух чужаков с жутким смертоносным оружием, в одиночку вырезавших сильную банду, наводящую ужас на все окрестности – неизвестно. Да и вид у Владимира был отнюдь не мирный – сильный мужик с оружием, от которого за версту разит чужой кровью, ведущий себя так, словно бы это он со своим двухметровым верзилой-товарищем здесь новые хозяева. Кабы не были они хуже предыдущих.
— Вылезай. — Владимир подёргал колодезную цепь. Внизу, в тёмном провале, блеснули чьи-то глаза. — Да вылезай уже, не трону. Больно надо. А не вылезешь – пристрелю! — грозно прибавил Селиванов, отметив, что уговорами тут не обойтись. — Или масла вылью сверху и факел брошу.
Цепь осторожно зазвенела, и человек вылез на свет, проливая потоки воды с одежды и трясясь от холода.
— Ну, вот, и что мне теперь с вами делать?.. Всё, кончился ваш помещик. Ступайте домой, — громко уведомил Дэннер. Из-под крыльца показался чей-то нос.
— А ты кто такой?
— Если за каждый раз, когда мне задают этот вопрос, мне бы давали по кирпичу, то здесь бы уже выросла нехилая укреплённая цитадель. Я вам не враг. Я отведу вас в деревню, к вашим семьям. Вам больше не нужно отрабатывать долги, а лично мне вы без надобности. Понятно?
— Ты убил одного, а придёт другой, — сказали из-за угла конюшни.
Понятное дело, систему снизу не меняют. Владимир вздохнул.
— Так, пока не пришёл ведь никто. Сказано вам: домой.
Он говорил будто бы сам с собой, стоя посреди пустого двора.
— И что ты хочешь за свою помощь?
— Я хочу, чтобы вы пошли домой! — громче повторил Владимир, перенося вес с подвёрнутой при падении ноги на вторую, здоровую. — И мы будем в расчёте.
Как-то это всё было уж очень странно. Как они работают в ночной темноте?.. Да в конце-то концов, помещик нажил огромное хозяйство – это ж какое хозяйство-то быть должно, чтобы на него требовалось две коровы и две лошади – не говоря уже о… пяти?.. Как там сказала эта девочка?.. А где все-то? Людей надо ещё больше, чем коров, и куда они все внезапно подевались, не под крыльцом же прячутся толпой в десятки человек?..
Мысли эти всё не давали покоя, но Владимир слишком устал, чтобы они сумели принять более-менее чёткую форму, и сил на расследование уже не оставалось. Он сам не знал, с какой стати вообще подписался носиться в самоволки с психически нестабильным химиком, или кто он там есть, и почему Дэннеру не выслали его досье, и грубо вмешиваться в местную политику, ещё и с применением технологий. Калинин отправит его под трибунал, и будет прав…
Он же чётко поставил сам себе задачу: наблюдение за подозрительным элементом в лице Гейсека – если, конечно, это его настоящая фамилия – установить, каким таким мистическим образом Францу удалось просочиться в столь важную экспедицию и с какой целью, вычислить «крысу», ну и всё такое прочее, и одно дело – наняться чудику в ассистенты и следить за ним, и совершенно другое – вешать местную сволочь. Куда он опять полез, ну, вот, куда?.. Жалко ему стало деревенских. Ага, молодец, но ведь прав был тот крестьянин, сказав: ты убил этого, а придёт другой. И этот другой придёт, конечно же, и как бы ни был он хуже предыдущего.
А на фундаментальные исторические процессы ликвидацией одной банды повлиять невозможно. Скоро монархия изживёт себя, станет неэффективной моделью управления, когда расширятся границы, изобретут электричество и порох. Скоро-скоро, быстрее, чем кажется, крестьяне и феодалы станут пролетариями и буржуазией, когда промышленная революция сурово и безжалостно сомнёт государственный строй, помогавший людям выживать столетиями. И никто и никогда не вспомнит Эрика Чёрного с его ОПГ – мало ли таких Эриков по окрестным лесам сидит, было, и ещё будет. Они ничего не решают, и не решали никогда, они – лишь порождение системы, так же, как и повешенный мироед с его семейством…
Ой, чуть не сказал Дэннер вслух, резко отлепляясь от стеночки, на которую было облокотился, давая отдых повреждённой ноге. Он же баб оставил с этим маньяком. Если сам Владимир просто притворялся кровожадным шизиком, отыгрывал нужную роль, то уж Франц-то точно не ломал комедию, он сумасшедший. Начнём хотя бы с того, что нормальный человек не будет выдирать себе все зубы, чтобы вместо них вкрутить в челюсти акульи протезы.
Ой-ой, опять едва не сказал Дэннер вслух, опрометью кидаясь обратно к воротам.
Девки с ужасом глядели на Франца широко распахнутыми глазами, и дрожали. Старшая – более полная, с фарфоровым кукольным лицом, на котором выделялись очень пухлые мягкие губы, осторожно приосанилась.
— Ты теперь возьмёшь нас в плен?
— Я не хочу в плен!.. — пискнула младшая, но первая её осадила:
— Уймись, дура. Новый хозяин человек благородный, он нас в обиду не даст. — И осторожно улыбнулась: — А возьмёшь, так не пожалеешь. Мы хозяйство умеем вести, и грамоте обучены. Будем тебе песни петь и рубахи вышивать золотом.
Младшая тихонько заскулила. Она даже не пыталась торговаться. То ли была поумнее сестры, то ли просто отчаялась.
— Меня крайне мало интересуют позолоченные рубашки, да местный фольклор, — отказался Франц, который, кажется, после тотальной резни кое-как успокоился. Единственное, что он взял с покойника, так это курительную трубку и спрессованный круг табака, ароматного, с нотками кофе. Гейсек забил трубку, и некоторое время спустя с удовлетворённым выражением лица выдохнул дым. Он постепенно приходил в себя.
— А не интересуют, так и не надо, — покладисто согласилась девица, немного осмелев и принимаясь по-кошачьи ластиться к его руке крепким бедром на ходу. Дым её не смущал, а вот младшая сухо закашлялась, но смолчала.
— На растерзание крестьянам я вас не оставлю, слишком это нерационально. Но мне нужны какие-никакие причины, чтобы оставить вас гарантированно в живых.
Немного подумав, Франц отправил младшую сестру к матери, а старшей указал садиться на мотоцикл, шлёпнув пониже спины. Девушка с готовностью запрыгнула на Урал, сжимая горячие бока машины сильными коленями наездницы и кокетливо приподнимая юбки, из-под которых показались короткие расшитые сапожки.
— Диво дивное...
— Я минут двадцать развлекусь, Дэн, а ты пока отправляйся к Октябрине. Обменяете драгоценности на еду и сразу на базу. Капишь?
Владимир кивнул.
— Смотри, чтобы она тебе там кинжал в печень не воткнула в разгар веселья. Хотя-а... — Он поглядел на улыбающуюся пленницу и махнул рукой. Эта, пожалуй, не пропадёт, больно хитрая. — Веселитесь, ребята. Лето – прекрасная пора для любви, дело молодое. А вы – прошу на борт.
Он уже совсем было погнал лошадку со двора, как из повозки донеслась возня и уже знакомый слаженный вой, плавно перешедший в визг. Дэннер, выругавшись, натянул вожжи и, обернувшись, откинул матерчатый полог.
Внутри мать семейства забилась в угол, отчаянно брыкаясь и вереща с максимально доступной громкостью. К ней подбирался худенький мальчишка лет десяти, сжимающий в тонкой сильной руке длинный нож. Дочь не отставала, тоже голосила, изо всех сил привлекая внимание.
— Молчать!! Да что у вас тут опять происходит?
Мальчишка резко обернулся, встряхнув буйными чёрными кудрями, из-под которых сверкали на загорелом лице зло сощуренные карие глаза.
— Не мешай, дядька. Ты своё дело сделал, а я своё получу.
— Да стой ты, что ж такое-то. — Владимир, матерясь и проклиная повреждённую ногу, спрыгнул на качающийся дощатый пол повозки. — Тебе что за интерес?
— Она моего брата извела. До смерти замучила. Уйди. Я отомщу.
— А, ну, ясно. — Владимир уселся на скамью, устало вытянув ноги и закуривая. — Слушай, а давай ты потом отомстишь, а? Я тут устал как собака, мне ехать надо...
— Ты отнял у меня Эрика. Но хотя бы её мне оставь! — Мальчишка выразительно махнул ножом. Голос у него звучал с недетской твёрдостью. — Я имею право.
— Имеешь, — согласился Дэннер. — Конечно, имеешь. Погоди. Так это ты за нами крадёшься от самого разбойничьего логова?
— Я, — признал очевидное незадачливый мститель. — Я хотел Эрика убить, но вы меня опередили.
— Ужасно медленный убийца с крайне неэффективным оружием, — кивнул Владимир. — Хорошо. Сделка. Поехали с нами. Будешь моим помощником. Ты не станешь мешать мне сейчас, я не мешаю тебе после. Идёт?
Мальчик подумал немного.
— Уговор?
— Уговор.
— Лады. — И мальчишка, смачно плюнув на ладонь, протянул ему руку. Дэннер повторил жест. Они скрепили договор рукопожатием и вместе уселись на козлы. Пожатие у мальчишки оказалось крепким и энергичным. Правильным. Дэннер тронул лошадь, и повозка покатилась, скрипя старой осью и шурша колёсами по грунту. Её слегка кренило вбок, и приходилось всё время править траекторию, чтобы не слететь в канаву.
— Как звать-то, мститель?
— Не смейтесь. — Мальчишка смотрел вперёд, сурово сведя брови.
— Не смеюсь.
— Форх.
— А я Дэннер.
Копыта гулко забухали по мосту.
— А зачем тебе Эрик?
— Он мою сестру... — Форх запнулся. — Тем летом.
— А чего ждал так долго?
— Захворал.
— И больше у тебя некому отомстить? Отец твой где?
— Нету. Его помещик розгами отходил, ну, он и помер зимой.
— А мать?
— Умерла родами.
— Так ты сирота, выходит.
— А что? — вскинулся мальчишка.
— А ничего. Я тоже.
— Тоже розги?
— Нет. Отец ушёл после смерти матери, а у неё сердце было слабое. Мне двенадцать было. Тебе сколько?
— Столько же.
— Сочувствую.
— Зачем? Обычное дело.
Дэннер усмехнулся.
— Ну, да... обычное дело, — эхом повторил он. Дальше ехали молча.

Старшая сестра Францу очень понравилась. Она выглядела покладистой, но, понятное дело, расслабляться не следовало, простых и бесхитростных аристократок не бывает. Благо, Дэннер ей руки связал хорошо и крепко – локти согнуты, предплечья перевязаны друг с другом крепкой верёвкой.
Проехали они немного, до ближайшего пролеска, и остановились в тени густых кустов бузины, где Франц заглушил мотор и обернулся к пленнице.
— Думаю, здесь мы сможем остаться наедине на какое-то время, — сказал он, проводя большим пальцем по губам девушки. Придержал за подбородок, горящими глазами рассматривая её крепкие зубы и язык.
— А зачем нам кто-то ещё. — Девица захихикала и повела плечами, пересыпая сверкающие бусы на пышной груди. Они застряли в складках рубахи. — Ну? Чего ждёшь? Али не нравлюсь? Али я не хороша? — И она игриво подмигнула васильковым глазом.
В чаще застучал дятел, знаменуя терпкое летнее утро. Восходящее солнце косыми снопами падало сквозь малахитовый хвойный шатёр, высвечивая сверкающие бисеринки росы на невесомых паутинках. В кустах вдруг зашуршало, и из них вылез большой ёж, чутко поводя носом и напугав девицу, которая вскрикнула от неожиданности и расхохоталась.
— Думаю, что никто. Главное не старайтесь, миледи, вытворить эдакий трюк, я очень плохо понимаю шутки. — Франц ухмыльнулся её реакции, слезая с мотоцикла.
Он выудил девушку из прицепа, притягивая за талию и жадно припадая губами к девичьей шее. Его тонкие пальцы распутали шнуровку на платье, и оно мягкими волнами опустилось на росную траву. Франц грубо рванул юбки и впился губами в губы пленницы.
Девица не противилась, прижалась всем телом, отвечая на поцелуи. Можно было заподозрить, что не такая уж она и девица. Она была мягкая и тёплая, и сладко пахла духами. Ловко выпутавшись из юбок, расстегнула жемчужные пуговки шёлковой нижней рубахи, хотя так было даже лучше – тонкая ткань мягкими складками обрамляла её крепкую фигуру, не скрывая, а, напротив, подчёркивая плавные изгибы молодого тела. Рубаха с готовностью заскользила с белого плеча, открывая крепкую вишенку соска, и девчонка снова хихикнула, покосившись на собственную грудь.
— Иди ко мне, — нежно промурлыкала она, расплетая косу. Шпильки вылетели и исчезли в густой траве, обрушивая на гибкую спину искрящийся водопад волос цвета ржаного колоса. Девчонка обернулась вокруг своей оси, плавным, танцующим движением, демонстрируя гибкое тело, и пухлые её губы приоткрылись, выпуская язык, быстро пробежавший по ним и скрывшийся обратно.
Франц не задумываясь шагнул навстречу, снова ухватил девчонку. Его руки скользили по её бёдрам, талии, обхватывали крепкий зад, стискивали твёрдые соски.
— А теперь будь послушной леди и сделай своему обожаемому господину приятно, — прошептал Франц на ухо девице, щекоча его языком.
И она с явным удовольствием сдалась на милость победителя, что Франц не мог не отметить. Это, к примеру, Октябрина бы на её месте брыкалась и материлась, а здесь люди живут иначе, и иначе мыслят. Безоговорочно признавая право сильного. Пока она жила в тереме под родительской защитой, сильным был её отец. А теперь его нет, и взамен появился странный чужак на железном коне, скорее всего, колдун – настоящий, не чета этим несчастным «ведьмам» в деревнях. Конь ревёт и изрыгает дым, и подчиняется ему без команд, словно они единое целое. Такой компаньон редкая удача. А ведь мог бы порчу наслать. Просто потому, что может. Но это всё было неважно, что она там себе думает, главное – она здесь.
Девчонка призывно застонала, извиваясь со змеиной грацией, ехидно улыбнулась, перебирая мягкими пальцами волосы на голове Франца и бесстыдно опустила руки ниже, под плащ и рубаху, ловко нащупала пряжку ремня.
— Покажи мне, как был щедр к тебе Создатель, одарив мужской силой, — подмигнула она.
Франц не помнил, как давно у него было девушки, но что давно – это точно. И ему уже не было особой разницы с кем, когда и в какой момент совокупляться, хотя чаще всего удавалось сдерживаться. Да и не вяжется всё-таки образ советского деятеля науки с постоянным желанием затащить кого-нибудь в кусты.
Девчонка и глазом не успела моргнуть, как сама оказалась у ног у Франца, который уже властно зарывался пальцами в её волосы. Она ловко освободила его от джинсов и белья.
— Тогда наслаждайся всем его великолепием, дорогуша.
Октябрина... Была ему в какой-то мере мила, безусловно. Но казалась она ему слишком чистой и невинной в плане такого внезапного рабочего романа, нельзя же портить такой ласковый цветок! По крайней мере, пока сама не захочет.
Девчонка вопросительно вскинула бровь, явно не совсем понимая, чего от неё хотят, но затем всё-таки сообразила. А сообразив, по-девичьи смущённо зарделась и нерешительно обхватила «великолепие» пухлыми губами, принимая правила игры. Этой восторженной непосредственностью она напоминала ребёнка, которого завлекают на запретную, но весёлую шалость. Чуть отстранившись, она коснулась пальцами кожи, снова подалась вперёд, слизывая предъэякулянт. Ей явно нравилось, хоть и было непривычно. Что делать дальше, девчонка пока не догадывалась и снова посмотрела в лицо Францу снизу вверх, явно желая удостовериться, что в таких интимных местах людей трогать правда можно. Франц в ответ грубо схватил её за густые волнистые волосы, чтобы не смогла отшатнуться, и с довольным вздохом подался вперёд..
— Значит, вот, как тебе нравится? — промурлыкала девица, слегка ошалевшая от столь смелых любовных игр. — Что ж, я к твоим услугам. — И она изящно поклонилась. Метод явно стоило взять на вооружение: и милый доволен, и никаких лишних беременностей. Ну, чем не панацея?
Девушка уселась на траву, подстелив рубаху и совершенно не смущаясь, прищурилась на Франца.
— Продолжим? Или мы спешим? Я бы задержалась...
Чудесный средневековый менталитет. Ну, подумаешь, отца придушили, жизнь-то продолжается! А как иначе, если с пелёнок привыкаешь к смертям. Иначе с ума сойдёшь, по каждому не наплачешься, никаких слёз не хватит.
Кажется, с весёлой девчушкой, представившейся Марьяной, Франц провёл около часа, или чуть больше. Сказать, что имел он Марьяну в самых разнообразных позах – это ничего не сказать, насытить его изголодавшийся по женским прелестям организм было непросто, но крепкая пленница успешно справилась с задачей. На белой коже остались заметные красные следы, спина девушки изгибалась под напором Франца, он прижимал её к рубашке, расстеленной на мягкой траве.
Облизываясь, в очередной раз навис сверху, закинув ноги Марьяны себе на плечи и ни на секунду не останавливаясь.
Потом Франц всё-таки вспомнил о товарищах и поднялся, не глядя на Марьяну, будто моментально забыл о её существовании. Гораздо больше его занимал поиск затерявшихся где-то в траве очков.
Девица потянулась и с заметным сожалением накинула рубашку, хотя в глазах у неё при этом и читался неподдельный восторг и такой же энтузиазм перевести жаркое утро в не менее пламенный день, а затем, пожалуй, и в ночь. Явно засиделась юная прелестница в тереме, а то, что молодой и сильный организм отчаянно требовал положенного ему по праву, здесь не учитывалось. Она всё принимала с восторгом нерастраченной страсти, жадно ловила каждый жест, каждый взгляд. Впивалась ногтями в спину Гейсека, до крови прокусывая пухлые губы, стонала, билась и визжала, пугая птиц, извиваясь под Францем, как сильная дикая рысь, билась в сладкой судороге. Открыто разглядывала каждую деталь тела, особенно ей нравилась та самая, что побывать успела не только во рту, и далеко не один раз за это утро. Ёрзала по ней, размазывая и свою и его смазку, запрокидывая голову и захлёбываясь хриплым стоном, скулила, орала, шептала что-то неразборчивое, хохотала безудержно. Прям, сокрушительная мощь незамутнённого гедонизма, во всей красе. Накинув рубаху, изрядно вымоченную потом и прочей органикой, пружинисто вскочила и напоследок ненадолго прильнула к Францу, обхватив ладошкой многострадальный репродуктивный орган. Потом игриво облизнула в кровь истерзанные губы и отстранилась. Её ладошка, взмокшая от пота, шёлково соскользнула, оставив мимолётное ощущение тепла.
— Я готова, мой милый. Куда ты повезёшь меня?
— Куда скажу – туда и направимся, — очень информативно ответил Франц, закуривая на этот раз уже сигарету. Он наглейшим образом в очередной раз опустил макушку девушки себе между ног, заставляя продолжить. Он будто влюбился в это сладкое ощущение превосходства, и ярких эмоций, которые, может, Марьяна и не испытывала на самом деле, но зато хорошо изображала. От её сладких причмокиваний мог сойти с ума даже сам Гейсек.
— Но нам нужно возвращаться на базу. Нужно, в конце концов, разобраться насколько это возможно, с больными, к тому же у меня на тебя очень большие планы, дорогуша. — С этими словами Франц ненадолго замер, хрипло застонал и отстранился.

Ох и переживал Дэннер за сохранность Октябрины, все губы зубами истерзал от волнения. Но всё обошлось благополучно, доктор Борнштейн встретила их в лагере, бледная после бессонной ночи, но улыбающаяся и посвежевшая после бани. Это сам Дэннер выглядел как выходец из могилы – бледный, перемазанный грязью и кровью, хромающий и осунувшийся. Адреналин отпустил, и теперь он чувствовал боль и ломоту во всём теле, от которой темнело в глазах, и голова то и дело противно кружилась, выкидывая из реальности. Значит, сегодня будет гроза.
Владимир на радостях спрыгнул с повозки на затихающем ходу и с трудом подавил неуместное желание обнять Октябрину, и то, только потому, что смердело от него как от тридцати восьми бомжей и старого ЛиАЗа. Он был чертовски рад, что она жива. Почему именно сейчас, и почему именно Октябрина – науке неизвестно.
— Пополнение вам привёз.
— Да чтоб меня! — раздалось из моментально собравшейся толпы. В деревне встают затемно, и даже ребятня сопровождала экипаж от околицы, теперь горохом высыпавшись под ноги.
— Это ж Форх!
— Как есть он, ей-богу!..
Октябрина сунула нос в повозку и почти сразу вылетела обратно.
— А где Франц?! Неужели...
— Да всё нормально, — поспешил успокоить её Дэннер. — Он придёт позже.
— И ты бросил его одного?! — накинулась на него Октябрина. — Хорош товарищ, ничего не скажешь! Нельзя было разделяться!
— Да всё в порядке! Он не маленький. Дела у него... очень важные, — пояснил Владимир, тактично умалчивая, какие именно у Франца там дела.
Дэннеру вдруг сделалось почему-то обидно. Это, значит, за Франца она беспокоится, а он что же – теперь уже и не товарищ?!.. Владимир отвернулся и направился вытаскивать пленниц.
— Всё равно, — увязалась за ним Октябрина. — Ты не должен был...
— Слушай, доктор, не мороси, а, — бросил ей Дэннер, не оборачиваясь. Он злился на Октябрину, и злился на себя за то, что он на неё злится. Чего это его накрыло, в самом деле?! Как ребёнок...
— Я просто беспокоюсь! Это опасно... Ой... — Октябрина запнулась. — А... а ты чего?
— Ничего я, — отрезал Дэннер, выволакивая помещицу за связанные руки. Та опять плюхнулась в дорожную пыль.
— Умоляю! Там дочку мою…
— Да всё у них нормально! — злой как чёрт Владимир пальцами загасил сигарету, щуря зелёные глаза. — Ты ещё...
— У них?.. А... — Октябрина смутилась и отвалилась. — А, ну, если у них – тогда понятно...
— Нет! — взвыла помещица, хватая Владимира за куртку. — А ежели изнасилует?!
— Мать. — Дэннер вздёрнул её на ноги. — Насилуют – это когда против воли. А это явно не её случай. Всё, выросла девка, отстань от ребёнка. Пошли.
Дэннера создатель тоже не обидел, и он вдруг некстати вспомнил, что у него тоже два месяца никого не было – с его-то темпераментом невыносимо долгий срок. И это злило ещё больше.
Пленников разместили в амбаре, для надёжности примотав к опорным столбам. Все уже притихли, покорно ожидая своей участи, кроме Агнес, которая брыкалась, пинала мешки с зерном и цветисто материлась, преимущественно на Владимира. Общий смысл повествовал о некоем трусливом рыжем ублюдке и последующих отношениях с ним, сугубо интимного характера. А также с матушкой упомянутого ублюдка, батюшкой, и всеми его предками до седьмого колена включительно. В крайне пикантных подробностях.
— От тебя смертью тянет, — вырос как скала на пороге амбара сын старосты, который принёс пленникам завтрак. — Шёл бы ты сперва в баню.
— Да надо бы, — миролюбиво согласился Дэннер и пошёл, куда послали.

Доктор Борнштейн вошла в изолятор и привычно замерила больным температуру. Им становилось всё хуже; по бледной коже побежали, расползаясь, выпирающие ручейки капилляров. Чёрные. Они бились и пульсировали, подчиняясь сокращениям миокарда, словно дышали. Потом вдруг вздыбились как-то особенно сильно и – опали. Спрятались.
И Марек распахнул глаза.
Ни белка, ни зрачка, ни радужки. Абсолютно чёрные, будто залитые чернилами.
— Где я? — хрипло спросил мальчишка. Октябрина не могла определить направление взгляда, не видя движения зрачков, но почему-то была уверена, что смотрит он прямо на неё.
— Всё хорошо, — сказала она. — Я постараюсь тебя вылечить...
— Я хочу пить.
— Конечно. — Она взяла кружку с водой, свободной рукой приподнимая голову пациента, и помогла ему напиться. Мальчишка отвернулся.
— Нет... это не то.
— Это вода. Может, тебе молока принести?
— Не надо. Почему так темно? Сейчас ночь?
— Утро уже. — Она не знала, чем помочь, сердце разрывалось. Это опустошающее чувство собственной беспомощности, когда страдает человек, а ты бессилен перед неудержимым натиском болезни. Марек скривился и застонал.
— Почему так больно?
— Ты заболел. Я ввела буторфанол, скоро станет легче. А скажи, — Октябрина отставила кружку и погладила мальчика по слипшимся от пота светлым волосам, — что последнее ты помнишь?
Он подумал немного.
— Мы с Йоханом на зверя ходили. А дальше... Дальше ничего.
— На зверя... — раздумчиво проговорила Октябрина, прохаживаясь по комнате взад-вперёд. Она вдруг тоже разозлилась на Селиванова. Он что-то знает! Почему не сказал? Почему так спокойно позволяет этим людям страдать?! Сердце у него есть, вообще?!
Приехал, по уши в чужой крови, и так невозмутимо ей – «пополнение привёз». Словно это и не он вот только что обрывал человеческие жизни, как лишние ниточки в полотне. Раз – труп, два – ещё. Кричать «спасите» нет причин – минус один. А как он над Эриком издевался? Шутил, насмешничал, стоя среди мёртвых тел.
Да, убийцы. Да, головорезы, душители всех праведных идей, насильники-грабители, мучители людей, и далее согласно протоколу. Но ведь они люди. Люди! Ни разу не дрогнула рука. Он убивал – так спокойно, так быстро...
Не человек. Смертельная, стремительная, отточенная до бритвенной остроты совершенная боевая машина. Даже и не помнящая ни имён, ни лиц...
И одновременно с тем зрело, нарастало где-то глубоко внутри щемящее чувство жалости – он ведь тоже не сам таким стал. Откуда у него эти шрамы? Откуда взялись яростные вспышки, нервозные жесты, кошмарные сны, которые он глушит алкоголем? И улыбается. Страшно так улыбается, неискренне, как-то... пусто. Будто бы в никуда. Словно скалится в последней агонии дикий зверь. Умирающий, но ещё бьющийся под жгучим огнём предсмертного адреналина.
Она узнает от него, как помочь этим людям. Должно быть средство. Но важно узнать осторожно. Не ранить...

Если бы Владимир стал свидетелем лесной сцены, он бы от зависти удавился. Но он, к счастью, не видел, да и чего завидовать? Людям хорошо – и ладно. Это же просто прекрасно.
Он заглянул в лазарет и узрел, собственно, пробудившегося Марека в компании с озабоченной Октябриной.
А в этом белом халате и с косой она была очень похожа на Машу. Тот же взгляд серых глаз, внимательный и добрый, та же усталая улыбка и ласковые руки. Только Маша была крупнее, у неё халат не провисал на талии, а мягко обрисовывал фигуру. И волосы у неё были светлее, цвета рассветного золота, а у Октябрины – тёмно-русые, с оттенком медной рыжины. Но всё равно – похожи...
— Ну? Как у вас тут дела?
— Доброе утро, мои дорогие коллеги, — появился Франц. — Есть что-нибудь стоящее?
— Ну, ты живой, это очень хорошо, — отозвалась Октябрина, созерцая довольное лицо товарища. — Я, безусловно, за тебя рада, но прошу: ты хоть предупреждай в следующий раз. Перейдём к делу, — продолжила она, совсем другим, звучным и сильным голосом. — Мне тут удалось кое-что выяснить, но нам следует поговорить в приватной обстановке. Давайте пройдём в кузницу, там сейчас нет никого, кузнец умер зимой, в деревне говорят.
— Умер зимой?.. — поднял голову Владимир, напряжённо размышлявший о своём. — Это, часом, не отец мальчишки?
— Форха? Ну, да, он самый. Где вы его встретили? Тут местные его уже похоронили, чуть панихиду не назначили.
— У помещика. — Дэннер совсем уж было собрался выйти, как вдруг Марек повернул голову – и взгляды пересеклись.
Владимир распахнул глаза. Шагнул поближе, вглядываясь в лицо больного с таким видом, будто бы сомневается в собственной адекватности. И сказал, каким-то не своим опять, деревянным голосом:
— Да... Идёмте. Я должен вам кое-что рассказать.
Кузница располагалась в отдалении от других домов. Сейчас в ней некому было работать; дом выстыл за зиму, отсырел, беспомощно перекосился. Он слепо глядел провалами окон, похожий на одинокого больного старичка, всю жизнь служивший людям, ныне осиротевший и вот, несправедливо ими брошенный. Дверь отворилась с жалобным скрипом, впуская гостей, и Владимир прошёл в светлицу, рукавом смахнул пыль со стола. Потом вытащил из сумки бутылку бурбона и глотнул прямо так, из горла. Протянул остальным:
— Анестезия.
— Давай. — Октябрина выпила и передала эстафету Францу.
— Откажусь. Не фанат пить на работе, — сказал тот, многозначительно закрывая бутылку и протягивая обратно Владимиру. — У меня и так от активных телодвижений швы вот-вот распадутся. Алкоголь, знаете ли, негативно влияет при ранениях.
Владимир взглядом попросил друзей сесть.
— В общем... Вы наверняка слышали о Морене.
Октябрина не сводила с него внимательного взгляда.
— Я так понимаю, ты не о ледниках сейчас толкуешь.
— Верно понимаешь. Морена не зарегистрирована в ВОЗ. Ты не найдёшь на неё МКБ. Её как бы и не было... Вы помните, была война. Восемнадцать лет назад. Не у нас, далеко за рубежом. Я тогда ещё был молодой, и меня вызвали в Генеральный штаб.
— Совсем генеральный? — затаив дыхание, уточнила Октябрина. Владимир кивнул.
— Им требовались особые солдаты. Те, кого не станут искать. Без роду, без племени. И я – сиротка московская – идеально на эту роль подходил. Меня предупредили, что спасать Родину я буду недолго и крайне болезненно. И могилы у меня не будет. И даже звезды фанерной. Что необходимо предотвратить пандемию. Далеко в горах началась неизвестная страшная болезнь. Обладающая невероятно высокой вирулентностью, она в считанные часы охватила целый город. Какой – не скажу, да и нет его больше. Вирус сводил людей с ума, ломал разум, превращая их в агрессивных монстров. Их почему-то звали выдрами... Много было шифровок, «выдры», «чёрные», но больше всего страшила формулировка «не живые и не мёртвые». Живые и активные, но с первой секунды обречённые. И я сам не заметил, как уже командовал дивизией. Руководил операцией. И проиграл. Здоровых не осталось. И тогда поступил приказ – мне, как единственному уцелевшему – стереть город с тысячами жителей ядерным ударом с лица земли. Пятнадцать лет я был уверен, что победил. И вот – снова. У вируса длинный инкубационный период, и мы не знаем, кто уже заражён. Как никто не знал и в прошлый раз.
Владимир прикурил следующую сигарету и выглушил зараз полбутылки, глядя в пустоту. Ни разу не скривился, будто простую водицу пьёт. Бутылка стукнула о столешницу.
— Вот... Если что – мы все наверняка живые покойники. Условно-живые. Не знаю, сколько нам ещё осталось.
Франц слушал Дэннера, оглядывая помещение. В его голове зарождалась мысль обустроить дом кузнеца, для них троих.
— Так вот, оказывается, что тогда изучал я в качестве аспиранта вместе с моим преподавателем, —усмехнулся он, поправляя чёлку. — Правда, как оказалось, коснулся я этой темы совершенно косо. Исключительно работал со скромными и поверхностными данными, в ту пору требовались вычислительные мощности каждого научного сотрудника в сфере такого типа оружия. —
Владимир про оружие не уточнял, но и без того всё было предельно ясно. Чем же ещё может быть болезнь, взявшаяся из ниоткуда и исчезнувшая в никуда. — Впрочем, у меня есть одна гипотеза. Я не просто так собирал анализы как здоровых, так и подверженных заражению людей. Есть микроскопический шанс на то, что есть люди куда как более устойчивые к патогену. Либо бессимптомные носители.
— Есть. — Октябрина выразительно поглядела на Дэннера. — Может, скажешь, каким таким образом новое бактериологическое оружие, к которому нет и не может быть иммунитета, не причинило тебе вреда? Как так случилось, что все заболели, а ты нет?
— А я заболел. — Владимир ткнул пальцем на собственное лицо. Если приглядеться, можно было заметить мельчайшие шрамы, усыпающие смуглую кожу. Как сеть морщин.
— И тем не менее, глаза у тебя не чёрные, — заметила доктор Борнштейн. — Начал говорить – так выдавай всю информацию, а не бесполезные обрывки.
От этого тона, не утратившего тёплой доброты, но притом по-матерински строгого, Дэннер невольно усмехнулся. От него теплело на душе.
— Правда твоя. Мне следовало употребить другое местоимение.
— Так, почему ты жив? — Октябрина взглядом пригвоздила его к месту, и Владимиру  почему-то совсем не хотелось отводить глаза. Может, потому, что он молчал слишком долго. Долгих восемнадцать лет. Долгие годы один на один с кошмаром.
Так ему казалось.
— Потому что. Потому что этот вирус был создан в моей родной Москве. Моими же, мать их, родными сослуживцами.
Но узнал я об этом post factum. А для начала – скажу, что цели создатели вируса преследовали отнюдь не благие, даже преступные. Мой однополчанин, Пётр Михайлович Марков – чёртов подпольный коммерсант и предатель Родины – собрал врачей и химиков и заставил их создать такое оружие, чтобы люди истребили сами себя. Очень удобно. Особенно, когда под их домами небывалые залежи изумрудов находят, а согласие на разработки государство не даёт, поскольку там, видите ли, город. Да, я вам не сказал, что моим первым заданием было их деятельность разнюхать, и меня поймали. И я и тут оказался кстати: никому не нужный мальчишка смешанных кровей, что, как известно, даёт плюсики к выносливости.
Тут Октябрина впервые вгляделась в его лицо. У Владимира были необычные черты. Нордически-чёткие, но обладающие некоей особенностью, неправильностью. Высокие скулы, прямой нос и крепкий подбородок, чётко очерченная линия губ – не очень тонких, но меньше стандарта. Чуть раскосые зелёные глаза и брови вразлёт, прямые и жёсткие волосы оттенка тёмной меди, а кожа не светлая, какую обыкновенно даёт «рыжий» ген, а грубая, холодного смуглого оттенка. Типичное дитя межрасового брака.
— А ещё у меня крайне низкий болевой порог, а болезнь продуцирует под влиянием норадреналина.
Октябрина только молча потянула бутылку.
— Ты был их подопытной крысой.
— На собственной беспечности и засыпались. Очередной штамм прижился, я сломал оковы, разнёс вдребезги лабораторию и сбежал, предварительно проломив двери и переломав себе в щепки все кости на руках. Были бы они умнее – они бы меня выследили и ликвидировали. А так вышло, что я теперь единственный человек в мире, кому Морена не страшна. Могли бы и догадаться, что меня же затем и откомандируют на зачистку. Я не заболеваю. Я никого не инфицирую, даже если захочу. Я могу выхлебать четыре бутылки и не захмелеть, не спать сутками. Сомнительный такой плюс, надо сказать, сердце уже ни к чёрту от подобных марафонов.
— Вот! — Октябрина вскочила — Значит, ты – наш ключ к спасению!
— Осади, — поднял взгляд Селиванов. — Думаешь, мы не пытались? Восемнадцать лет прошло, всю кровь из меня откачали, а вакцины как не было, так и нет. Нам-то куда? Мы не академия.
— Как минимум, потому что ты – не единственный заболевший. У меня имеется смелое предположение, что, как минимум, среди высшей аристократии есть иммунные, — ввернул Франц. — Дело не в том, чтобы вылечить болезнь. А в том, чтобы сделать её не летальной для носителя. И уже с этим можно что-то поделать. — Он уселся в кресло, закинув ногу на ногу, и закурил, задумчиво глядя на товарищей. — В крайнем случае, у нас есть вакцина от всех болезней. — Франц достал пистолет, театрально поднёс к виску и... раздался щелчок – патрона в патроннике не было. — Будем баловаться с патогеном, пока сами кони не двинем.
Дэннер внимательно выслушал Франца и кивнул, глядя вниз.
— Там, в городе, мы очень старались сделать её летальной, — тихо произнёс он. — Этой самой универсальной вакциной. Знаешь, сколько раз я вот так же делал? — Владимир кивнул на пистолет. — Сам со счёту сбился...
Она начинается безобидно. Лёгкое недомогание, температурка субфебрильная, навязчивая боль в груди... И ты, вроде как, не обращаешь внимания – ну, подумаешь, приболел немного. Но терминальная стадия наступает в считанные часы. Гормоны сходят с ума. Ты будто в кошмарном гипертермическом сне – всё вокруг жутко, тоскливо, тревожно. Собственная кровь жжёт артерии, и боль дезориентирует, сводит с ума. В глазах лопаются капилляры, заливают сетчатку этой мерзкой чёрной жижей, и мир сквозь неё как сквозь грязное стекло... Мечешься как зверь в клетке, угомониться не можешь.
А затем приходит ярость. Дикая, необузданная, первобытная. Вначале рвёшь зубами сам себя, потом окружающих... Но это вовсе не нужно, чтобы кого-то инфицировать, достаточно простого кашля, частичек слюны. И вот уже город превращается в гладиаторскую арену. И ты носишься, бездумно истребляя всё живое, до чего можешь дотянуться, пока не упадёшь замертво. И знаешь, что спасения нет.

— Мне сказали, у вас есть вакцина... что вы можете...
— Что с глазами?
— Прошу...
— Глаза почернели?
— Совсем чуть-чуть, только пятна... Нет! Стойте! Остановитесь... Вы этого не сделаете!
— Вы знаете, что сделаю.
— Прошу... он же совсем крошка... такой беззащитный малыш...
— Отойдите.
— Нет...
— С дороги.
— А если бы это был Ваш ребёнок?! Вы бы смогли убить собственного ребёнка?!

Ей сейчас было бы семнадцать... А глаза? Какие были бы глаза? Зелёные, как у него. Или серые, как у матери... и её светлая улыбка. Да, она бы напоминала свою мать...
Владимир одним глотком прикончил остатки виски.
— Чудесный план. Я всегда готов.
— Сдохнуть, что ли? — хмыкнула Октябрина.
— Так точно.
— Но предлагаю я всё-таки не сдохнуть, а продолжать разработки. Прошло восемнадцать лет, за это время любой вирус, любая болячка успевает измениться. И, как это ни забавно, самые летальные штаммы передаются хуже всего. — Франц поднялся, выхватив из подсумка маркёр. Он начал что-то усиленно чиркать на скамье, а после представил небольшую схему напарникам. — За восемнадцать лет вирулентность спала. Заражённые штаммом более высокой вирулентности и смертности просто не доживали до возможности передать вирус, а менее смертельные и тяжёлые, наоборот, жили дольше, и могли инфицировать больше здоровые организмы. А значит лечить его теперь куда легче. Это и есть наш ключ. Поэтому я собирал как здоровые организмы, так и заражённых. У нас есть шанс побороть заразу. Сейчас или никогда.
Дэннер вскинул на товарища болезненно блестящий взгляд.
— Чёрт бы тебя побрал, Франц. Ты даже не представляешь, как я хочу сейчас в это поверить...
Морена здесь. То, что в течение долгих лет терзало разум, являлось в кошмарах, постепенно начинало видеться далёким, полузабытым сном. Он хотел, чтобы оно таковым ему виделось. А теперь кошмар ожил.
Значит, тогда, восемнадцать лет назад, ничего не кончилось. Значит, чудовищная жертва оказалась напрасной. Он проиграл.
— Всё это ясно, — кивнула Октябрина, о вирусе знавшая только со слов Дэннера, а потому преисполненная энтузиазма. Хотя, Владимир бы мог поклясться, что, даже будь она там, вместе с ним, она бы всё равно нипочём не сдалась. Просто потому, что это не в её характере. Владимир ощущал себя дряхлым стариком на юношеской вечеринке – все вокруг тебя живут, искрятся, стремятся, верят, а ты сидишь в углу и угрюмо ждёшь конца. Как-то это даже смешно, ну, честное слово. Правда, с какой это стати он вдруг сдался? Когда он, вообще-то, сдавался? Хотя бы раз такое было?..
Вот, не стоит, стало быть, и начинать, в его возрасте поздно менять привычки.
Наверное, он бы пустил себе пулю в башку, да и дело с концом, кабы не Франц с Октябриной. Старались, искали, обсуждали. Они верили. А он-то чем хуже?!
— Это не совсем так. — Владимир поднялся и перехватил фломастер. — Заражённые подразделяются на группы. Группа альфа, бета и, соответственно, гамма. Вирус, привитый особым образом, аккуратно, в лаборатории, и при соблюдении определённых условий – в частности, наличия медикаментозной коррекции – приживается мягко. Человек при этом ломается, но ломается психологически, становится как бы... психопатом. Такое, искусственное диссоциальное расстройство, возведённое в абсолют. Его фактически невозможно отличить, да и сам он не подозревает, что болен, симптомов нет. Только иногда у него бывают чёрные глаза. Такой, первичный пациент получил название альфа-носителя. Носитель способен годами жить в социуме и ни о чём не подозревать, но вот болезнь в его организме делает его ходячей машиной смерти. Достаточно капельки пота, необязательно при этом касаться – эта дрянь невероятно живучая, способна выживать вне организма носителя вплоть до нескольких часов, а всё потому, что искажает реакцию каталазы. Оттого и провоцирует состояние этой мнимой гибернации. Иначе бы вирусу нипочём не распространиться. Беты – инфицированные уже обычным путём. И, наконец, гамма – те, кого заразили сами больные. А вот у меня организм перестроился за время тестов, выработал абсолютный иммунитет, запечатав болезнь, как бы, заключив её в своеобразный ящик. Я представитель группы дельта, причём, единственный её представитель. Таким образом, получить иммунных возможно, но вряд ли нам удастся повторить удачный опыт путём вивисекции, да и... негуманно это, что ж мы, сами фашисты.
— Но нам необходимо лабораторное оборудование, реактивы, — заметила Октябрина, которая наблюдала за ним, внимательно слушая каждое слово. — Где мы всё это раздобудем тут? Есть у кого идеи? У меня нет.
— Вообще-то, у нас на базе имеется полноценная оперативная лаборатория, если не забыли. И мы, как научные сотрудники, что борются с местными заболеваниями, имеем полный карт-бланш на выдачу нам любого оборудования и реагентов. Остальное добудем сами, — сказал Франц. Он сладко зевнул и потянулся. — А вообще, я не сверхчеловек. И после обилия ран хочу хоть немного поспать.
— Ой, — всполошилась Октябрина, — в самом деле, мы же опять всю ночь не спали. А ты раненый.
— Уставший солдат по своим мажет, — с большим знанием дела изрёк Владимир и потянулся. — В самом деле, спать пора. Как бы странно в середине дня это ни звучало.
— Девиз медика: когда лёг – тогда и вечер, — не менее мудро ответила Октябрина и первой направилась к выходу. — А всё-таки, — спросила она, когда вышли на залитую солнцем улицу, — кого тебе за город дали?
Владимир молча изобразил пальцем в воздухе одну большую звезду.
— Дурак ты, — сказала ему Октябрина. — Мог бы и сразу рассказать.
— Что рассказать? Что мы все сдохнем? Отличная мысль, с добрым утром, товарищи, угостите сигареткой, кстати, мы все умрём! Как ты себе это представляешь?
Октябрина только рукой махнула. Не было сил спорить. Да и желания, если уж совсем честно, не было. Никто не любит ковырять старые раны.
Теперь она многое понимала, узнавала заново этого странного человека, вызывающего столько противоречивых эмоций. Прошедшего горнило войны, и, тем не менее, не сломленного ею. Наверное, это логично, ведь в самом жарком пламени закаляется самая крепкая сталь... Только ведь человек не стальной клинок, и не арматурина. Он не может годами выносить всё на себе. Мучительно хотелось поддержать его, как-то утешить. Но она не представляла, как именно, какие подобрать слова. Да и нет, наверное, таких слов...
Она обернулась и – встретила взгляд зелёных глаз. Удивительно, невозможно, невероятно живой. Вот так вот, выходит, бывает на свете: у того, кто всю жизнь рука об руку со смертью ходит – живой взгляд. И это вызывало невольное восхищение и глубочайшее уважение: выдержал. Не скурвился, не сломался. Всё так же защищает слабых, радуется мелочам, вроде синего летнего неба и первой за утро сигареты, хоть от неё и кружится голова, а лето жаркое. Рядом с ним становилось неловко за собственные слабости, раздражение, неуместную усталость. Хотелось соответствовать.
Она незаметно коснулась его руки, молчаливым жестом благодарности. И он чуть улыбнулся в ответ. Было в этом мимолётном касании, в улыбке, нечто трепетное, сокровенное. Бескорыстный искренний дар – от человека человеку.
— Ну, я пойду, тоже посплю немного, — сказал Владимир. — Если начнётся апокалипсис, чур, меня не будить.
— Нечего добру пропадать, я так мыслю. И тебя под добром я тоже имею в виду, — заговорил Франц, терпеливо дождавшись его ухода. Он нахально обнял Октябрину одной рукой, обдав запахом пота, крови, женских духов, гари и пороха, и чмокнул в щёку.
Первым порывом было отстраниться, но Октябрина сдержалась. Может, он просто по-дружески, зачем обижать человека. В этом смысле она бы тоже его обняла – ничего ведь страшного, невинный дружеский жест. У него, вон, и дама сердца, говорят, появилась внезапно, значит, наверняка ведь не имел в виду ничего крамольного. Она, наверное, слишком устала, чтобы здраво рассуждать и анализировать. Хотелось лечь прямо здесь, свернуться калачиком и ни о чём не думать. Дорожная пыль так и манила – такая мягкая, такая тёплая, нагретая солнцем. Как перина...
— И тебе пойти поспать не помешает, знаешь ли. Доброй ночи, — прибавил Франц и ушёл.
Для начала Октябрина заглянула в лазарет. Марек сидел на кровати и с отрешённым видом обедал овощным супом, впихивая в рот ложку механическим, неживым движением. При виде доктора он обернулся.
— Ты как? — спросила она, присаживаясь на койку. Защитный костюм надевать не стала – если заболеет, это только в плюс. Лучше она, чем местные жители. Дэннер бы её прибил, ну, да его тут не было.
А он красивый, кстати. Так переживает за всех. От неё не ускользнуло, как он с повозки слетел ракетой, пялясь на неё как ветеран на портрет Вождя. И за Франца он тоже боялся – вон, как взбесился, ходил тут, огрызался на всех, и при этом ещё и старался её успокоить. Она больше не осуждала его за кровавую резню в лесу – в самом деле, если болезнь уже здесь, так лучше ножом по горлу, чем позволить ей захватить позиции, всё гуманнее.
И глаза у него красивые – добрые, слегка насмешливые.
— Больно немного, — сказал Марек. — А так нормально. А можно мне домой?
— Пока нет. — Октябрина, не удержавшись, ласково погладила его по руке. Совсем ведь ребёнок. Сколько ему, лет пятнадцать?.. Она себе не простит, если этого мальчишку не вытащит. Их всех.
В изолятор заглянул Рогожин.
— Шли бы Вы спать, доктор. А я, если что, разбужу.
— Спасибо. Только разбудите обязательно.
— Само собой. Давайте, давайте, Вам надо отдохнуть.
Она свернулась калачиком на кухонной  скамье у печи. Наверх залезать не стала – так быстрее, если что, можно слезть. Может, странно, но в последний момент в голову забрела мысль, что лучше бы её поцеловал не Франц, а Владимир. С чего бы такие глупости, она же его не знает совсем. Хотя, Франца она ведь тоже не знает. Да ну, ерунда какая-то в голову лезет. От переутомления, наверно.
Надо выяснить всё про вирус у Владимира. Вытянуть из него все подробности. Как лечили, как искали вакцину... Ага, из этого, поди, вытяни. Но всё равно – надо.