Лучшая работа Йозефа и возвращение на базу

Дэннер повертелся с полчаса и сообразил, наконец, что теперь уж никак не уснуть. Тогда он встал и направился куда глаза глядят, подальше от лазарета. Мысли гнали прочь, неважно, куда – просто вперёд. Он быстро шёл по широкой улице, пиная камешки и глядя под ноги.
Безусловно, они будут создавать вакцину, они ведь не знают. Не знают, что всё это напрасно, но всё равно, конечно же, нипочём не станут опускать руки... Их не было там, и в институте их не было. С одной стороны, это и хорошо – нельзя сдаваться. С другой же...
— Не спится, дядька?
— Форх? А ты чего тут?
Мальчишка соскочил с развесистой яблони, приземлившись перед носом, и зашагал рядом.
— Я вот, что думаю. Вам ведь всё равно негде жить. А не хотите ли в кузницу? Дом пустой, живите себе, сколько захотите. Я вам мешать не буду. И Милана там близко, ей с вами безопаснее. Изведут её бабы. На костре сожгут.
— Спасибо, — сказал Владимир. — А за что они её?
— А Игнат всё воду мутит, старостин сын. Захворал у него батька, как разбойники побили. А она в деревне знахарка, бабка ейная всему обучила перед смертью. Чуть кто захворает – сразу к ней. Игнат Милу замуж звал, да она не пошла. А теперь хочет так извести. А с вами не тронет, побоится.
— А сейчас он где? Пойду к ней, пожалуй, проведаю, — решил Селиванов. — Что-то я беспокоиться начинаю за неё.
— Оно и верно, — одобрил Форх, оглядев его с пыльных солдатских сапог и до рыжей макушки, и заключил: — Хороший ты человек. Добрый.
— Я?!..
— Ну, да. А как же иначе.
Дэннер грустно улыбнулся.
— Ты меня не знаешь совсем.
— А тебя и знать без надобности, и так всё видно.

Снаружи донёсся шум. Октябрина слышала его, и в полусне казалось, будто это шумят на ветру деревья. Она даже видела их перед закрытыми глазами – высокие, могучие, манящие хвойной прохладной свежестью… вот только она стояла на раскалённом песке под палящим солнцем, почему-то перед распахнутой дверью, одиноко выделяющейся на фоне серой бетонной стены, и знала, что в лес идти нельзя, а почему – кто знает, во сне всё всегда воспринимаешь как должное. Но так хотелось шагнуть за порог, вдохнуть свежий аромат хвои, спрятаться от палящего зноя...
— Товарищ доктор! — в светлицу, оскользнувшись на входе, влетел встрёпанный Рогожин. — Товарищ доктор, скорее!
Секунда – боевая готовность. Октябрина в мгновение стояла на ногах с чемоданом в руке – спокойная, собранная, словно и не спала вовсе. Сосны исчезли, растворились в небытие.
— Куда идти, Дань?
— Я отведу, скорее.
Они вылетели на улицу. Солнце скрылось, налетел ветер. Воздух застыл, сделался густым и плотным; за дальними деревьями прокатились далёкие громовые раскаты.
— Гроза идёт, — зачем-то сказала Октябрина. Рогожин отобрал у неё чемодан и понёсся вниз по улице. — А мы куда? Даня!..
— В поле, — последовал ответ. Октябрина постаралась не отстать.
Пронеслись через поле по пояс в колышущемся на ветру золотом пшеничном море. И остановились.
На земле, разметав налитые колосья, лежала женщина с большим животом. Она надрывно кричала, запрокинув бледное, взмокшее от пота лицо, искажённое болью. Напротив сидела на коленях деревенская повитуха.
— Ты будешь жить, или дитё, — строго повторяла она. — Выбирай.
— Отойдите. — Октябрина тоже опустилась на колени, отодвинув опрокинутую корзину с обедом и отметив кровавые кляксы на пшенице. Натянула перчатки. — Какой срок?
Повитуха не оттеснилась.
— Срок дитю рождаться.
— Ясно. Даня, тонометр. Давление зашкаливает, папаверин. Держи её покрепче, только не за руки, останешься без пальцев.
Женщина снова заорала, выгибая худую спину. От неё уже вряд ли можно было добиться ответов; крик переходил в рыдания, рыдания обрывались криком. Октябрина подняла мокрые окровавленные юбки и быстро пальпировала живот.
— Ножное предлежание плода, Даня, ты мне нужен. А Вы – простыню мне сюда.
— Резать надо, — возразила повитуха, качнув седой головой. — Мужика сюда накой? Дело бабское, скажи ему уйти.
— Не скажу, он мне помогает. И никого мы резать не будем. Рогожин, за пульсом следи.
Даня без труда скрутил вертящуюся роженицу и даже ухитрялся при этом держать пальцы у неё над ключицей, где под загорелой кожей бился, пульсировал, жил тонкий ручеёк вены. Октябрина осторожно ввела руку в матку, вторую положив снаружи на живот. Плод подозрительно притих.
— Может быть обвитие, на всякий случай будь готов к реанимационным мероприятиям.
— Угробите бабу, — недовольно сказала повитуха. — Молодуха помрёт – кто работать будет, кому хозяйство держать?
— А ребёнка Вам не жалко. — Октябрина, наконец, нащупала скользкую маленькую ножку внутри. Воды давно отошли, и малыш задыхался. Но спешить нельзя.
— Молодая, детей ещё нарожает.
— Ага, изрубцованной маткой. Это если её не прикончит кровотечение или сепсис после ваших кустарных абортов. Даня, держи крепко. — Сперва плод выскальзывал из пальцев, но потом вдруг провернулся скользкой рыбкой, почти легко. Пришлось стимулировать, но дело уже пошло, оставалось только следить и направлять. — Ну, вот и хорошо… как звать-то тебя? Заря, красивое имя… а я Октябрина, это Даня. Большой он у тебя. Даня, скальпель.
— А говорила, резать не будешь.
— Иссечение промежности, слишком крупный плод, будут большие разрывы. Спирт. Тампон. Не ори так, ребёнка задушишь, дыши… медленнее, хорошо. Вижу головку. Отбой тревоги, обвития нет. А ты не расслабляйся, тебе ещё всего остального ребёнка рожать… чуть-чуть осталось, не дави на него. Ну, вот, почти закончили. Только шить будем два часа. — Октябрина, улыбаясь, подняла за ножки крохотное тельце, и малыш сморщился, задёргался в руке, запыхтел, разрабатывая лёгкие. А после шлепка, наконец, закричал. Октябрина бережно завернула его в простыню, взглянула в маленькое личико. — Ну, здравствуй, Человек.
И с неба, смывая кровавые пятна, хлынул ливень.

Сон был каким-то неспокойным. Франц то ворочался, то кто-то жужжал ему на ухо, а то и вовсе чудится лёгкий скрип двери или окна. В незнакомой местности любой шорох кажется жуть каким подозрительным. Однако уснуть всё же с горем пополам удалось. Наглотавшись обезболивающего и снотворного, часов на пять. Потом сквозь сон донёсся скрип половиц под чьими-то шагами. Франц распахнул глаза и увидал товарища Рогожина. Тот осторожно тряс Гейсека за плечо с виноватым видом.
— Я понимаю, раненых будить нельзя, — сказал Рогожин. — Но товарищ Борнштейн за больными должна следить, а товарищ Селиванов куда-то исчез. А там наша пленница скоро весь амбар разнесёт, деревенские её уже побить грозятся, работать им мешает. Что с ней делать-то, товарищ Гейсек?
Франц нехотя поднялся и следом за Даней захромал к большому добротному зданию амбара.
— Пустите! — сильный, звонкий голос Агнес было слышно на всю деревню, да ещё наверняка за околицей. — Это дело чести!
Жена помещика презрительно сплюнула в солому.
— Какая, в туман тебя, у распутной девки честь…
— А твоя Марьяна лучше, — не осталась в долгу разбойница. — Я-то хоть девица…
— Захлопни пасть! Марьянушка моя невинна…
Агнес фыркнула и старшее поколение предпочла не огорчать. Вместо этого она, вытянувшись, пнула тележку с сеном, отчего та с грохотом опрокинулась.
— Пустите! Развяжите! Можете вздёрнуть меня потом на ближайшем дереве, но я убью этого поганого слизняка! Я его кишки на позорный столб намотаю, потроха его вонючие собакам скормлю!.. Я его оглоблей трахну, потом рёбра ему наружу повыворачиваю, в рогульку сверну, и заставлю трахнуть самого себя, а затем осла хромого трахнуть, а потом ещё племенного быка и самую косую старуху в деревне! Где у вас в деревне самая косая и хромая вонючая старуха?!
— Она с ним не пойдёт, — лениво заметил случившийся рядом мужик, заглянувший за сеном для лошадей.
— А мне плевать! Я её заставлю, или её тоже трахну!
— Оглоблей?.. Дык, она и не заметит. В маразме она, — и крестьянин, посмеиваясь, удалился вместе с сеном.
— Не смей уходить, мы не закончили! Или я тебя тоже трахну! — Агнес зарычала и принялась яростно извиваться.
— По-моему, кому-то замуж пора, — заметила её сестра, лениво ковыряя солому носком сапога. — Чтоб как следует трахнули, и этот кто-то, наконец, заткнулся.
— И тебя трахну, Мари, сука брехливая! Сестра, называется…
— Я ж говорю.
— Марьяна-то действительно не хуже. Она девушка крайне смекалистая, — заметил Франц, распахивая дверь и с неизменно-мрачным видом проходя мимо пленников. Он даже в летнюю жару не снимал воняющий кровью и потом плащ, отчего слегка напоминал киношного вампира или чудаковатого рокера.
— Благодарю, товарищ Рогожин, за беспокойство. С дисциплиной пленных действительно стоит что-то делать, — сказал он, усаживаясь на мешок с зерном и принимаясь забивать трубку. — Слишком много зацикленности на совокуплении, товарищ... Агнес. Если правильно помню. А Вы... — тут Франц с любопытством глянул на помещицу. — Ваша Марьяна проходила обучение грамоте?
Помещица приосанилась было, но затем, кажется, заподозрила подвох и принялась за пристальное изучение Франца. Пока что, сугубо визуальное. Рогожин хмыкнул, поглядев на извивающуюся девицу, и ушёл обратно в лазарет, а Мари расхохоталась.
— Слыхала, Агнес? Уже все в курсе твоей проблемы.
Агнес поперхнулась матюками и примолкла, а помещица, наконец, отвисла.
— Так это ты, охальник, — предгрозовым тоном констатировала она, недобро сверкая глазами. Они у неё были тоже синие, только не как у дочери, светлее. А вот коса точно такая же, разве что, уже наполовину седая, поблёскивающая тусклым серебром. — Ты мою Марьянушку испортил… Ну, вот, что. Ты девку попортил – ты и женись теперь. А грамоте обучена, не волнуйся, дорогой зятёк. И грамоте, и наукам.
— Дык, это не он испортил… — начала было Мари и прикусила язык.
— А чего сдулась? — зло бросила ей Агнес. — Расскажи ему, батька! Поведай, как ты её, малую…
— Заткнись, — замораживающим тоном предостерёг доселе молчавший атаман. — Или я башку твою дурную отмахну и скормлю дворовым псам, не погляжу, что родная кровь.
— У-у, вот, от кого изящные манеры, — усмехнулась помещица, сверля Эрика взглядом. — Я ж тебя, шакал позорный, оскоплю. А ты, — она искоса глянула на Франца, — смотрю, порченую взять не побрезговал. Ну, спасибо тебе, зятёк. Теперь буду знать.
— А Вам, матушка, так эмоционально себя вести не стоит, старость не радость, сердечко слабое, может и не выдержать, — желчно порекомендовал Франц, прикуривая и старательно при этом выдерживая отстранённый вид, который со словами ну никак не вязался. — Скажу прямо, здесь и сейчас. Я по долгу службы не давал обета безбрачия или многобрачия, мне в целом нет дела до вашего менталитета. Однако одно я знаю точно. Вы хотите выйти отсюда живыми и зажить какой-никакой, но новой жизнью. Не как псины на цепи, но как люди. — Табак, наконец, занялся, вспыхнув рыжими искрами в деревянной чашечке, и Франц, глубоко вдохнув, выпустил сизые клубы едкого дыма. — Мне же нужны полезные люди. В сущности, каждый из вас мне был необходим исключительно ради получения ваших ДНК и теперь для общего дела каждый из вас бесполезен. Марьяна доказала гибкость в своём обучении и лояльность, и она будет жить. Будете ли жить вы? Зависит от ваших ответов.
Франц потянул из кобуры пистолет и демонстративно взвёл курок, нетерпеливо качнул стволом туда-сюда, правда, не учёл, с кем имеет дело, и таким образом должного эффекта не добился.
— А ты нас не пугай, сынок, — отозвалась помещица, усмехнувшись. — Чай, пуганые уже.
— Меня можешь убить, — мрачно заявила Агнес, — как только я отомщу твоему рыжему другу. Он меня оскорбил, и я перережу его поганую глотку. А потом делай со мной всё, что считаешь нужным.
Раздались тихие всхлипы. Младшая сестра Марьяны ревела, съёжившись в углу. Эрик презрительно отвернулся. Мари просто пожала плечами. Не хватало Дэннера с его символичной кожанкой, но тут он объявился сам.
— Я иду к Милане, но решил заглянуть, — сказал он, подходя ближе. — Как тут у тебя дела?
— Ты-ы! — подскочила Агнес. — Наконец, явился! Готовься к смерти, жалкий трусливый червяк!
— Пионер всегда готов, как Гагарин и Титов, — улыбнулся Владимир и вдруг изящно поклонился девушке: — Ваш покорный слуга, миледи.
Миледи от такой вопиющей наглости аж поперхнулась и попыталась пнуть чрезмерно ехидного Дэннера, но он стоял далеко.
«Как же много болтовни,» едва не брякнул Франц, которого раздражало абсолютно всё. Упрямые пленники, ни в какую не желающие запугиваться, отстранённо-вежливая, нарочито холодная манера Октябрины, упорно не поддающейся всем его донжуанским манипуляциям, удушливое летнее пекло, а более всего начинал раздражать, собственно, Владимир – слишком честный, слишком идейный, слишком… правильный. Будто сошедший со страниц рыцарского романа, дразнящий болезненно-чувствительную самооценку одним своим существованием. Да и рана не прибавляла веселья, чего уж там.
Сам Франц ещё всего этого не осознавал, слишком резво бежали события, чтобы позволить опасным мыслям принять чёткую форму – но он вдруг отчётливо ощутил, что с появлением Владимира язвительные комментарии перестали его забавлять, как было до того, а напротив – почему-то начали злить. Он ещё не знал, почему.
И отыгрался, конечно же, на тех, кто уже не мог себя защитить.
Владимир успел заметить, как губы товарища слегка шевелятся, а ствол едва заметно указывает поочерёдно на пленников, будто Франц играет в детскую считалочку.

Шла машина тёмным лесом,

Сами собой зазвучали слова в голове Селиванова,

За каким-то интересом,
Инте-инте-интерес,
Выходи на букву «с»…

Следом раздался выстрел, и помещица грузно повалилась на землю с простреленным черепом. Синие глаза невидяще смотрели на Владимира, который неодобрительно покачал головой, впрочем, Франц его жеста не заметил, упиваясь собственным артистизмом. В довершение ко всему он отловил давешнего конюха и приказал скормить тело свиньям.
— Знаете. Если этих милых поросят не кормить по-хорошему недельку, они становятся всеядными. Стоит им опустить свеженькое тельце, как спустя час, а то и меньше, от него останутся только кости и зубы. Теперь вернёмся к деловому тону разговора. Мари. Агнес. У меня есть к вам обеим деловое предложение…
— Зерно ж заляпали, — упрекнул Владимир, наблюдая за экзекуцией. — И так не хватает. Куры тоже всеядные?.. — И кивнул на Эрика: — Этого мне оставь. Не люблю насильников.
Владимир машинально оправил кожаную куртку и взвёл курок маузера.
— Последнее слово.
— Чтоб ты сдох в страшных мучениях в расцвете лет, и друга твоего туда же. Чтоб вы корчились в собственном дерьме, пока не издохнете…
— Покойся с миром.
Грянул выстрел, Мари без особого сожаления покосилась на кровавую лужу, подбирающуюся к её ногам. Подняла на Владимира ясные карие глаза серны.
— Теперь я? — спокойно уточнила она. — Последнего слова не будет, так стреляй.
— Не стану. — Владимир вытолкнул гильзу, вернул предохранитель на место и убрал оружие обратно в кобуру. Мари удивлённо наблюдала за его действиями.
— Почему? — только и спросила она.
— Другие планы, — лаконично ответил Дэннер. — Сказано вам – деловое предложение.
— И какое же? — подозрительно осведомилась Мари.
Дэннер кивнул ей на Франца и под шумок заверил конюха, что с погребением разберётся самостоятельно. Гейсека частенько заносило на виражах, но не пускать же его на самотёк, до добра не доведёт точно.
— А теперь, когда каждый из вас готов хоть немного меня послушать, я приступаю к своему рассказу. — Франц несколько раз затянулся, выдерживая театральную паузу. — Агнес. Ты не смогла победить меня в тот момент, когда я истекал кровью. Был слаб, мои ноги подкашивались, а глаза застилала пелена. И даже в тот момент ты не смогла меня одолеть, — напомнил он. — Я кратно слабее Дэннера. Вдвое, если не втрое. Абсурдно считать, что ты сможешь хоть что-то ему противопоставить, но я могу сделать тебя сильнее. — Тут он поглядел на Мари. — У тебя же ещё есть все шансы стать хорошим человеком. Может, твоя чуткая душа не лежит к коварным и кровавым методам. Но у тебя есть возможность присоединиться к своей сестре, и вместе с ней строить уже свою торговую империю.
Агнес вспыхнула, задохнулась, но смолчала – возразить ей было решительно нечего. Франц был досадно прав, тут уж не поспоришь. Не очень приятно, когда тебе напоминают, что ты даже раненому не соперник, и девица только возмущённо пыхтела, сверкая глазами. Мари испытующе прищурилась, глядя на Франца.
— Допустим, — кивнула она. — И что ты предлагаешь?
— Я предлагаю вам работать на меня. Детали можно будет обсудить позже, уже на нашей базе. Там, так и быть, позволю вам ходить без верёвок с головы до пят. — Франц поднялся, убрав пистолет обратно в кобуру. — Я отвезу девчат на опорный пункт, в лабораторию. А для вас с Октябриной вызову «птичку».
Агнес поупиралась для порядку, но, видимо, здраво рассудила, что лучше бы ей уехать с Францем. Особенно, если учитывать, как на неё смотрели деревенские. Суровые, недобрые взгляды сопровождали их, пока они в полном молчании шли к мотоциклу. Если бы не Франц, её бы, наверное, заживо разорвали – за всё. И за грабёж, и за убийства, и за рабство. За все злодеяния её банды, не дающей крестьянам житья несколько лет. Ливень хлестал так, что дышать было нечем; его упругие потоки с шумом низвергались на притихшую деревню, пузырились в лужах. Молнии раскалывали небо пополам, высвечивая свинцовые клубы туч. Октябрина с Рогожиным бежали через поле, по щиколотку в воде, разбрызгивая сапогами лужи. Даня нёс роженицу и чемодан, но, казалось, ничуть не устал, а вот доктор Борнштейн задыхалась от быстрого движения, но весело смеялась, пряча младенца под насквозь промокшую куртку.
— О, Владимир! — Она помахала Дэннеру, который изумлённо наблюдал эпичное явление. — У нас тут радость! — Октябрина с разбегу затормозила в шаге от Селиванова, подставляя лицо упругим струям. Они приятно холодили разгорячённую кожу.
— Я вижу. И откуда вы эту радость тащите?
— Ты скажи, куда идти, в лазарет же нельзя. А дома её шить – опять советами замучают.
— Пошли в кузницу, Форх приглашал. — Владимир перехватил пациентку у Рогожина, чтобы он отдохнул, и та опасливо обхватила Дэннера тонкими руками за шею. Так и ввалились все вместе, оставляя на деревянном полу мокрые следы.
Октябрина наложила швы и отправила новоиспечённую мать домой, подробно расписывая указания и не надеясь на успех. Женщина машинально кивала, делая вид, будто слушает, и явно мечтала сбежать подальше и от доктора, и от посторонних мужиков, и от игл.
— Я завтра зайду на осмотр! — напоследок предупредила Октябрина и обессиленно повалилась на крыльцо, стрельнув у Владимира сигарету и мечтая сдохнуть. Ей становилось всё хуже. И, если бы при других обстоятельствах она бы могла списать недомогание на обычную простуду, то здесь был явно не тот случай. Но сообщить остальным она ещё не посчитала уместным. Однако Владимир увидел и сам.
— Выглядишь паршиво, — заметил он, устраиваясь рядом, и прикурил, прикрыв огонёк ладонью.
— Ты тоже.
— Я всегда так выгляжу, а вот тебе повод задуматься. Ты когда спала последний раз, или, хоть, ела?
— У меня пациенты…
— Ага, вот именно. Сдохнешь – так много им пользы будет, пациентам твоим?
— Да не сдохну…
— Молчи, ударница. — Дэннер махнул рукой. — Значит, так, слушай сюда. Сейчас ты идёшь, обедаешь и ложишься спать. Возражения не принимаются. От Савельева я тебя отмажу – уладил же на базе вопрос с нашей идиотской самоволкой, и даже вертолёт выцыганил Францу. Так что, можешь не торопиться. Вопросы есть? Вопросов нет. Выполнять.
— Ну, какой ты!.. — вспыхнула Октябрина. Дэннер молча встал и потянул её за руку.
— В этом нет необходимости, — упиралась доктор, пока Рогожин с Владимиром буксировали её по улице. — У меня всё нормально…
— Да у тебя всегда всё нормально, — невозмутимо отвечал Селиванов, ловко излавливая Октябрину за руку. — Ненормально, видимо, будет, когда мы найдём твой полуразложившийся труп…
— Тогда тоже будет нормально… хуже будет, если вы его не найдёте…
— То есть, как это? — насторожился Дэннер. В этот момент они как раз подошли к лазарету. Владимир выпустил доктора и рванулся вперёд.
Оба охранника лежали на полу, возле распахнутых дверей, в стынущей кровавой луже. Мёртвые. Пациенты исчезли, все трое. Владимир пощупал пульс и отрицательно качнул головой остальным. Поднялся.
— Это нехорошо, — произнёс Дэннер, глядя на пустые кровати со смятыми простынями. — Это очень, очень нехорошо…

— Это что? — Мари заинтересованно разглядывала мотоцикл. — Это повозка? А лошади где же?
— В заднице у тебя, — буркнула Агнес и зло пнула камешек. — Пешком потащимся…
Марьяна засмеялась.
— Это конь волшебный. Он летит как ветер, ревёт как бык и послушен как самый кроткий мерин. Сейчас увидите.
— Ты умом тронулась совсем, блаженная? — возмутилась Агнес, ёжась от холодной дождевой воды, которая заливалась за воротник. — Какой, в туман его, ещё конь?
Марьяна хитро прищурилась.
— А вот, увидишь.
— Никакой магии, и уж тем более эта тарантайка не волшебная, — сообщил Франц, просушивая карбюратор. Покончив с ремонтом, распределил девчонок на Урале: Мари перед собой, Марьяну сзади, накинув на неё свой плащ – от дождя. Агнес в прицепе прикрылась брезентом. Под её забористый мат, хихиканье Марьяны и громовые раскаты доехали до базы, где их и встретили… почти с почётом.
— Это что за чудо?..
— Это товарищ Гейсек девчонок приволок! — раздался весёлый смех, и дежурный махнул рукой – проезжайте, мол. Мотоцикл вновь затарахтел по изъезженной дороге, окатывая потоками грязи зелёные бока и щедро заливая насквозь продрогших седоков. Агнес в этом смысле было удобнее.
— Живой, никак!
— А остальные где же?.. Э, это не доктор… Ну, даёт…
— Девчонка вместо пулемёта!
— А хорош пулемёт! Я б тоже из такого пострелял…
— «Живой» довольно относительно, но я вас тоже рад видеть, — высокомерно бросил Франц, но всё же снизошёл до приветственного кивка, проезжая через открытый шлагбаум. — Остальные также в добром здравии, но сейчас занимаются больными. В деревне неподалёку распространяется сильная хворь. Обнаружите кого угодно, кто плетётся в сторону базы без опознавательных знаков – можно будет стрелять без предупреждения. Я запрошу соответствующие разрешения у штабных.
Товарищи к несанкционированным командирским замашкам Франца успели привыкнуть, и относились к ним с отеческим снисхождением. Пока дежурные смеялись, а Франц выдвигал подножку, загнав машину под навес и заглушив двигатель, подбежал молодой сержант.
— Товарищ Гейсек, к командиру, — шепнул он. — Злой, как фриц под Сталинградом.
Агнес выскочила из прицепа и отчаянно рванулась, но поскользнулась, споткнулась о коварную растяжку и эпично растянулась в луже. Колышек вылетел, шпагат змейкой нырнул в воду, палатка перекосилась, но устояла, в отличие от самой Агнес, которая барахталась в размытой грязи и материлась так, что у всех сапожников округи от неё завяли бы уши.
— Я так понимаю, она что-то неприличное толкует про Вашу матушку? — сказал сержант, который местным языком ещё в должной мере овладеть не успел за неимением практики.
Поведение Агнес Франца позабавило, однако он всё равно поспешил успокоить её в своей манере – шлепком. Потом поднял её из грязи и с усилием поставил на ноги. Ему было трудно с раной, поэтому пришлось подобрать палку и приспособить её в качестве трости.
— Сбежишь – останешься без обеда. Или на обед, — уведомил Франц и передал разбойницу в руки офицеров. А сам  направился к командиру.
— А чего они на меня пялятся, — шипела Агнес, которая после лужи слегка поумерила пыл, — да ещё ржут, как кони!
— Ну-ну, — добродушно хмыкнул один из солдат, перенимая взбалмошную девицу у Франца, — поскакали, давай, кобылка, обедом тебя накормим. Ты перловку любишь?
— С олениной?.. — явно заинтересовалась Агнес, готовясь сменить гнев на милость.
— С говядиной.
— И с компотом?
— С компотом, и даже с хлебом.
— Чур, я первая! — ракетой стартовала девчонка, на сей раз, растяжки успешно перескочив. — Мою миску кто тронет – убью!
— Куда, столовая в другой стороне! — И солдат, на ходу поправляя промокшую пилотку, побежал догонять. Марьяна, как человек, выросший не в условиях конкуренции, проследовала к обеду по-дворянски степенно, под локоть с невозмутимой Мари.
Савельев, дожидался во времянке, и в самом деле был зол как сто чертей и раздражителен, как волк на охоте. Если бы взглядом можно было в буквальном смысле испепелять, то Франца уже смели бы в совочек, но суровые законы физики спасли ему жизнь.
— Товарищ Гейсек, — с порога начал командир, — позвольте осведомиться, в какие такие дальние сферы запропастилась ваша группа? И куда подевались Ваши товарищи? Третьи сутки ни ответа, ни привета, мы уж собирались за вами поисковый отряд высылать. Я, разумеется, понимаю, — продолжал он, отодвигая в сторону письма и документы и кладя ладони на столешницу, — что terra incognita способна слегка… дезориентировать, но у вас, всё-таки, был чёткий приказ. Почему Селиванов не приехал с Вами? Почему я не вижу от него отчёта? Он жив, вообще?
— Здравия желаю, товарищ Савельев, — отдал честь Франц, проходя вперёд и осторожно устраиваясь на стуле.  — Во-первых, подчинение меня и моей группы существует исключительно за счёт директив моего непосредственного начальства. Партия всё же стоит несколько выше генеральских погон, — тонкие пальцы Франца нервозно стиснули трость, как будто это было оружие. — Во-вторых, с момента перевода Селиванова с Октябриной ко мне в качестве лаборантов, за их судьбу я так же отчитываюсь непосредственно Партии в своих отчётах. Они находятся под моим управлением, не Вашим. Товарищ особист не даст мне соврать. В-третьих, мои директивы предусматривают в первую очередь защиту как личного состава, так и гражданского населения от угроз различных заболеваний. И сейчас мы имеем дело с Поветрием, способным всю нашу операцию подставить под угрозу. Потому прошу отдать приказ об усилении мер контроля за больными. И дать мне возможность провести лекции для наших солдат о способах защиты от локальных инфекций.
Савельев только седой головой покачал.
— Существуют высшие инстанции, товарищ Гейсек. И непосредственное, как Вы выразились, начальство товарища Селиванова – не я, и уж, тем более, не Вы, и неважно, что он сам говорит. И, если мы не убережём этого человека, не то, что погоны полетят, как листья по осени. Полетят головы. И первыми, с кого головы снимут, будем мы с Вами.
Андрей Константинович поднялся и, подойдя к походному примусу в углу, поставил греться чайник. Потом выглянул наружу и приказал во времянку никого не пускать.
— Теперь о вирусе Морена, известном Вам под названием Поветрие. Мы должны быть готовы к зачистке. И я ввожу карантинные меры.
— Приказ о зачистке стоит отдавать исключительно в критической ситуации. У меня есть метод лечения. — Франц выудил из внутреннего кармана плаща свёрток с рукописными документами, нацарапанными в процессе спешных исследований в полевых условиях. Всего три-четыре листка, вырванные из блокнота, но хоть что-то. — Прошу. Это уже не для записи. Однако если наш труд выгорит, Ваши погоны получат ещё одну звезду, а звание изменится на генерал-лейтенанта. Если не думаете о выживании личного состава, то подумайте о выгоде, — с хитрым, мерзким выражением лица произнёс Франц. Он поднялся и побрёл к выходу, горделиво бросив через плечо: — Здесь мы творим историю, товарищ генерал. Результаты моих экспериментов поступят к Вам на стол в течение этой недели. И если этого не произойдёт, мою персону Вам узреть более не будет удовольствия.
Дверь за ним захлопнулась.
— Историю он творит… — хмыкнул Савельев и принялся звонить кому-то. Некоторое время в трубке тянулись гудки, потом оборвались, и далёкий голос ответил: — Хронос на связи.
— Константа, — коротко велел диспетчеру Андрей Константинович.
— Переключаю.
Коммутатор щёлкнул, помолчал.
— Константа на связи.
— Товарища Морозова.
— Морозов слушает.
Савельев принялся диктовать шифровку, а по окончании взял со стола небрежно брошенные поверх остальных бумаг записи Франца и углубился в чтение.

Поле простиралось достаточно далеко для уверенности, что здесь никто не подслушает. Дэннер остановился на тропе, откинул клапан на сумке – обычная брезентовая сумка через плечо, похожая на рабочую, или санитарную – и прижал палец к внутреннему карману. Вздрогнул, когда тонкая игла выстрелила, втыкаясь в палец, дождался, пока система завершит анализ и выведет запрос пароля, назвал цифровую комбинацию и получил тем самым возможность достать передатчик и включить связь.
Некоторое время спустя вызов приняли, и Владимир узрел усатое лицо любимого начальства.
— Здравия жела…
— Ага. — Рябчиков, как всегда, экономил время – невосполнимый ресурс. — Докладывай.
— Это Морена.
Рябчиков помолчал, размышляя.
— Сколько?
— Пока трое, но болезнь слишком поздно обнаружили, точное количество заражённых пока что, неизвестно.
— Так, работай. Ликвидировал, надеюсь?
Дэннер стиснул зубы.
— Товарищ командир…
— Слушай, Володя, тебя жизнь, вообще, что ли, ничему не учит?! — тут даже Рябчиков вспылил. — Четыреста тринадцатую повторить хочешь?.. Ладно, то, что ты бестолочь беспросветная, я уже понял, больные где?
— Сбежали, — признался Селиванов.
— Так, ищи! — прикрикнул Рябчиков и отключился. Владимир убрал передатчик, и вдруг – повалился в море колосьев, невидяще глядя в серое небо. Он лежал неподвижно, до тех пор, пока на руку не вспрыгнула полевая ящерка, решив, видимо, погреться, и тем самым возвращая в реальность. Владимир шевельнул пальцами, и ящерка метнулась в пшеницу.
Надо вставать. Надо идти… Но сил почему-то не осталось. Но – надо. Ощущая себя клиническим идиотом, Дэннер встал и направился обратно в деревню.

В комнате, ярко освещённой холодным, неживым светом люминесцентных ламп, сидели за длинным столом несколько человек. Один из них – высокий и статный, одетый в белый парадный мундир – тоже внимательно слушал донесение, только от других людей, и уже лично.
— …Таким образом, нам следует быть осторожнее. Проект Минерва однажды уже потерпел поражение, мы не должны вновь потерять бдительность.
Белый вскинул худую руку к лицу, коснувшись длинными пальцами лба и висков, словно у него нестерпимо болела голова.
— Я, кажется, вполне ясно отдал приказ о ликвидации, и не впервые. Скажите: в чём заключается трудность устранить одного-единственного человека? Один раз он смешал все карты, второй, третий… теперь, вот, снова. Я, вот, не пойму, заколдован он, что ли?.. Значит, так: повторяю в последний раз: Маэстро ликвидировать. Или я наберу тех, кто со своими обязанностями справиться способен. Доктор Гребер, как там наш подопечный?
Человек напротив тонко улыбнулся красиво очерченными губами. Он глядел на белого безо всякого уважения, и не посчитал нужным изображать безразличие. В голубых глазах плескалась холодная, злая насмешка, однако в остальном Гребер не нарушал арийской безупречности манер.
— Почти готов. Ещё пара дней и можно будет запускать.
— И я всё ещё рассчитываю на Вас и ваш отдел. Не подведите.
Гребер и бровью не повёл.
— Ни в коем случае.
— Далее, — продолжал белый, отвернувшись от Гребера. — Я в курсе, что дела с новым штаммом идут не очень хорошо. И, конечно же, в курсе отсутствия образцов, но я повторяю ещё раз: сделали один раз – сделаем и во второй. Каков процент летальности, доктор Мартинес?
— Неизвестен, — не моргнув глазом отозвалась темноволосая женщина, сидевшая слева от Гребера. Белый выпрямился, казалось, сделавшись выше ростом, и без того отнюдь немаленьким, и с шорохом подошв по резному паркету вытянул ноги в яловых сапогах.
— Поясните.
Доктор Мартинес задумчиво нахмурилась.
— Дело в том, что в научном центре опытные образцы не умирают. Все, у кого прижился М-51, исчезли.
— В каком это смысле? — замораживающим тоном уточнил белый.
— В прямом. Выломали двери, перебили охрану и сбежали.
— И теперь где-то бегают по лесу?.. У вас там научный центр, или детский сад?
— Лорд Кеттер. — Мартинес прямо посмотрела на белого. — Вы когда-нибудь видели дырку в бетонной стене? Пробитую голыми руками?
— Не видел, — отпарировал Кеттер, — и, не поверите – даже не планирую. Такого быть не должно. Возьмите новый биоматериал и устраните проблему. Жду результатов. — Он встал, давая понять, что разговор окончен, и все начали расходиться.
— Доктор Гребер. Соблаговолите уделить мне минуту Вашего драгоценного времени. — Несмотря на бесстрастное выражение лица, голос у лорда Кеттера сочился ядом, как смола из лёгких курильщика. Йозефу казалось, что, если его отжать, чёрная жижа потечёт ручьями, и ещё сверху как кисты будут ссыпаться издевательские реплики.
— К услугам, — коротко ответил доктор Гребер и кивнул: — Прошу за мной.
Они спустились по лестнице в подвал. Здесь длинный коридор был оборудован под содержание опытных образцов; по сторонам тянулись добротные стальные двери с маленькими  окошечками, забранными крепкими решётками – изоляторы.
— Кто Вас интересует? — уточнил Йозеф у лорда. Высокомерный богомол в белом мундире шагал по левую руку от доктора, глядя прямо перед собой. В белом мундире с кровавым подбоем… Йозефу ассоциация с Пилатом показалась вполне забавной, но он, разумеется, нипочём бы не высказал её вслух. Лорд остановился у одной из дверей. «Образец номер восемь» – значилось на табличке.
— Ваш magnum opus, доктор Гребер. Откройте.
Йозеф кивнул охраннику, и тот зазвенел ключами.
— Вр-рагу-у не сдаё-отся наш гордый Варяг, — неожиданно загремело изнутри. Голос прерывался от слабости, но казалось, будто его сопровождает мощь духового оркестра – с таким чувством он звучал, — Пощады никто-о не жела-ает!..
— Герр Декстер, доброго Вам утра, — безупречно вежливо прервал концерт Йозеф, первым шагая в изолятор. — Я вынужден попросить Вас прервать ненадолго Ваши вокальные изыскания и уведомить Вас о прибытии лорда Кеттера, который желает поговорить с Вами.
Декстер повернулся, насколько это было возможно из положения «лёжа» с прикованными к кровати руками, и поглядел на лорда, недобро щуря глаза. Они у него были небольшие, чуть удлинённые к вискам, необычного, фиалкового оттенка.
— А кто Вам сказал, неуважаемый доктор Гребер, — поинтересовался он, презрительно фыркнув, — что я захочу говорить с фашистами? И в особенности – с вами двумя?
— Похоже, Ваш подопечный меня невзлюбил, — тонко усмехнулся Кеттер и вольготно расположился в кресле, положив руки на подлокотники, с видом усевшегося на законный трон короля. — Какая досада.
— Я не подопечный, — зло выплюнул пленник, тряхнув отросшими чёрными волосами, которые спутанными сальными прядями падали на бледное лицо. — Я военнопленный, не путай термины, фашист.
Кеттер усмехнулся и сделал вид, что крепко задумался на мгновение.
— Ах, да. Злишься из-за доктора Борнштейн? А зря. Ведь мы с ней чудно провели время…
Декстер рванулся, но почти сразу взял себя в руки.
— Дэннер придёт. Даже не сомневайся. Он придёт и убьёт тебя. — Когда он волновался, в его речи сквозил лёгкий немецкий акцент. — А знаешь, что жалко? — продолжил пленник, всё-таки приподнимаясь. — Что пулю тебе в башку всажу не я. Но зато я сдохну счастливым, зная, что Маэстро тебя всё-таки пристрелит. Избавит человечество от такого позора, как ты.
— Мой дорогой Джейми, — скривился Кеттер. — Право же, человечество и без меня уже изрядно опозорилось.
— Куда человечеству до тебя.
— Ты, кажется, упоминал, что не хочешь говорить со мной? Так вот, уже говоришь.
Декстер презрительно отвернулся, а лорд перевёл холодный взгляд на Йозефа, молча дожидавшегося окончания перепалки.
— Доктор Гребер, будьте любезны.
Йозеф молча шагнул вперёд и, заведя руку за затылок пленника, что-то нажал у него на шее, в основании черепа. Декстер рванулся, забился в судороге, заорал, в кровь раздирая кожу о наручники, и Йозеф поспешно нажал снова, отчего Джейми закатил глаза и рухнул без сознания на пропитанную потом подушку.
— Как Вы могли только что убедиться, — невозмутимо проговорил доктор, — для ассимиляции нейросети требуется время. Если включить устройство раньше времени, можно случайно поджарить человеку мозги, а это не входит в Ваши планы, если я верно понимаю.
Кеттер задумчиво вскинул руку к острому подбородку и кивнул.
— Будьте осторожны с ним, доктор Гребер. У нас на этого мальчишку очень большие надежды.
Лорд вышел, чётко печатая шаг по бетонным плитам, а Йозеф уселся на его место, поглядывая на часы в ожидании пробуждения пленника. Декстер не спешил приходить в сознание; он тяжело, прерывисто дышал, запрокинув бледное лицо. Если бы не волосы, пучком чёрных зимних ветвей размётанные по подушке, его можно было бы и вовсе, наверное, не заметить в постели.
Доктор Гребер терпеливо ждал, а в голову навязчиво лезли мысли. Он привычно отгонял их, однако если до сего момента их получалось заглушить работой, то теперь, в одиночестве, они навалились с утроенным рвением, и лишь усиливали натиск.
Безумный лорд одержим Мореной. Любой другой на его месте давно сменил бы тактику – но не таков был Франсуа Кеттер. Он ненавидит Маэстро, что логично, но неужели же, эта ненависть вконец отшибла ему мозги? Как можно столь упорно повторять раз за разом одну и ту же ошибку? А самое интересное, что возможностей-то у безумца великое множество. Почему бы не воспользоваться, коль скоро уж они есть?.. Решительно непонятно.
Наконец, Джейми слабо застонал и шевельнулся. Его ещё била дрожь, да такая сильная, что наручники звенели о железные прутья изголовья.
— Любуешься?.. — прохрипел Джейми, не оборачиваясь. — Всё ждёшь, стервятник… Не теряй надежды, скоро сдохну.
— Абсолютно ошибочное утверждение, — возразил Йозеф, поднимаясь. — Вы ещё успеете принести проекту бесценную пользу, герр Декстер, и обещаю Вам, что прослежу за этим лично. А теперь – продолжим нашу работу. Готовы?