Музыка забытых пластинок

       Михаил Степанович Звонарев проснулся от того, что за окном затрещала бензопила. Сосед, бывший водитель, купил «Дружбу» и по утрам пилил дрова, хотя дров у него было много и сложены ещё с ранней весны. Ему просто хотелось шума, а также похвастаться соседям своим приобретением: знай, мол, наших.
        Михаил Степанович вздохнул, повернулся на другой бок и негромко, одними губами, пропел: «Спи, моя радость, усни…» — так он всегда успокаивал себя после бессонницы. Однако, спать уже больше не хотелось. Он сел на кровати, потёр грудь с левой стороны — там, где иногда ныло, особенно, если погода менялась к дождю.
       Половики под ногами были тёплые, домашнего ткачества — это Зинаида, покойница, в молодости наткала, когда была в силе.
       — Ну и ладно, — сказал он сам себе вслух. — Вставать так вставать.
         Дом стоял на отшибе, три окна на улицу и одно в сад. В саду росли яблони-дички, уже старые, лохматые, но каждую осень усыпанные кислыми мелкими плодами. Михаил Степанович варил из них повидло, которого хватало до Рождества, а также сушил и использовал в компотах.
       - Не важно, что кислые, - убеждал он себя, - зато натуральные витамины, без химии, без гербицидов и пестицидов.
        Он натянул штаны, накинул фуфайку, прошлёпал в кухню. Поставил чайник на газ — баллона хватало надолго. Много ли надо пищи одному человеку? Нарезал хлеб, намазал толстым слоем сыра «Дружба» и присел к окну.
       За забором — пустошь, потом начинался лес, а в лесу — ни души. Деревня Малые Ключи почти умерла: пять домов, в которых доживали две старухи, он, да двое алкашей, которые то появлялись, то исчезали, оставляя в деревне неприятные воспоминания и разбросанные пустые бутылки.
1
       В шестьдесят четыре года Михаил Степанович был ещё крепок, но уже никто не называл его, как в городе, Михаилом Степановичем. Просто — дядь Миша, а то и вовсе — настройщик. Потому, что он действительно был настройщиком фортепиано, единственным на весь район. До пенсии он работал в музыкальной школе.
       Раньше его вызывали в сельские клубы, в школы, в детские сады, где он ремонтировал и настраивал старенькие «Красные Октябри» и «Беккеры». Теперь клуб закрыли, школу объединили с соседней, а пианино увезли неизвестно куда. Остались только частные инструменты — у кого ещё сохранилась любовь к классической музыке и музыкальная память, но вызовы были всё реже.
       Люди умирали, а пианино, чтобы оно не занимало место, отдавали на дрова или как металлолом, убеждая алкашей, что если его разобрать, то только одна чугунная рама весит девяносто килограммов, а еще струны, колки, педали – все это деньги.
       Особенно быстро забирали дореволюционные инструменты с бронзовыми подсвечниками. За подсвечники коллекционеры давали хорошие деньги.
х х х
       В тот день он собирался навестить одно пианино в соседней деревне Кукушкино. Старая знакомая и постоянная клиентка Клавдия Ивановна звонила по сельфону — коммутаторному телефону, который осуществлял связь с абонентами через оператора. Она жаловалась, что «инструмент хрипит, словно простуженный».
        Михаил Степанович взял свой саквояж с отвертками, ключами, шпацейзеном, камертоном, резиновыми клинками для глушения струн, небольшим запасом струн и запчастей.
       - Мало ли что может понадобиться? – решил он.
      Саквояж был старый, кожаный, ещё отцовский, с медной пряжкой. В нём пахло железом и старостью.
       Вышел на улицу — остановился. День был серый, поздняя осень, небо низкое, как потолок в бане. Берёзы у дороги облетели и их
2
жёлтые листья лежали вперемешку с оставшейся на земле еще зелёной травой. Тишина — только за лесом гудел трактор, где-то далеко, как большой шмель.
       — Погоди, — вдруг сказал себе Михаил Степанович. Он неожиданно почувствовал, что не хочет никуда сегодня ехать. И не потому, что лень, а потому, что в последнее время его что-то тормозило дома, будто он должен был сделать что-то важное здесь, вспомнить или найти, но что — не знал.
       Он вернулся, сунул саквояж под лавку.
       — Завтра съезжу.
       Тут его взгляд зацепился за лестницу, ведущую на чердак. Лестница была крутая, одна ступенька была сломана. На чердак он не поднимался года три, с тех пор как убрал оттуда старый сундук и журналы за пятидесятые и шестидесятые годы.
       - А что там ещё осталось? - он и не помнил.
        Полез на чердак — в одежде, в телогрейке, в обуви - как был. Осторожно перешагнул сломанную ступеньку, откинул крючок люка. Дверца открылась. В нос ударил запах пыли, сухих мышиных экскрементов и чего-то сладковато-горького, возможно, сухих трав, развешанных на веревке под крышей.
       Люк был тесноват, да и сам он уже не так ловок, как в молодости, поэтому лез с трудом.
х х х
       Чердак — это всегда память, выброшенная за ненадобностью. Сломанные грабли, пустые бидоны, журнальные подшивки, помятый самовар, отцовский велосипед без колёс и… вон там, в углу, под слоем тряпья — что-то с раструбом.
       Михаил Степанович подошёл, потянул за край ткани. Из-под пыльного мешка показалась металлическая труба. Он вытащил ее и сердце его сначала ощутило удар, а потом заколотилось часто-часто, как в молодости перед экзаменом по специальности, когда было
3
необходимо продемонстрировать свое мастерство пианиста.
       - Патефон!... Нет, граммофон… На заводском лейбле было указано: Path;phone № 12.
       Самый настоящий, заводной, рупорный «Граммофон № 12» французской фирмы «Pathe», от чего и произошло название патефон. Кажется, дореволюционный. Раструб цвета старинной бронзы или латуни, потускневший, с патиной, что говорило о солидном возрасте находки, но без вмятин. Корпус в царапинах и потертостях, но дерево не рассохлось. Ручка завода пружины — он попробовал провернуть — не крутится.
       - Пружину заело или заржавела?
       Рядом — коробка. Обычная, серая, картонная, но не из-под обуви, перетянутая резинкой от трусов. Он сдул пыль, открыл ее.
       - Пластинки.
       Чёрные, тяжёлые, шеллачные. Некоторые в бумажных конвертах с типографскими надписями старым шрифтом: «Патефонные пластинки. Только для стальных игл».
       В середине круга названия: «В саду вечером», «Пара гнедых», «Очи чёрные», «Две гитары».
        Ещё на двух были  замысловатые этикетки. На одной была изображена птица-лира, а на второй сидящая перед раструбом собачка.
       Он взял одну из них в руки, повернул к свету и прочитал...
       — Батюшки, — выдохнул Михаил Степанович. — «Калитка» Вертинского. Мать честная… Вот это удача.
       Он не помнил, чтобы в доме когда-нибудь был граммофон. Отец — лесник, мать — доярка. Откуда? Может быть, это от бабушки? Или отец принёс с войны трофей?
       Сел на мешок с какими –то тряпками, поставил на колени.
4
       — Вот ты какой… — сказал он тихо, поглаживая аппарат.
       Спускаться с чердака пришлось дважды. Сначала он перенес граммофон, обмотав тряпьём, а потом коробку с пластинками и трубу.
       На кухне поставил находку на стол. Сначала протер аппарат. Долго рассматривал, трогал механизм, пытался повернуть ручку. Пружина не поддавалась, но и не хрустела намёртво — значит, можно оживить.
       — Ржавчина, — предположил Михаил Степанович. — И масло, наверно, засохло.
      Он достал свои инструменты для ремонта фортепиано. Музыкальный инструмент - есть музыкальный инструмент. Граммофон — тоже механизм. Он снял металлический диск, крышку, долго ковырялся маленькой отвёрткой, потом капал машинным маслом из шприца в шестеренки и пружину, а затем оставил аппарат до вечера.
       - Пусть масло попадет во все отверстия и оси, да и ржавчину смажет, тогда пружина должна податься.
        Вечером снова занялся граммофоном. Попробовал крутить ручку, Она, хотя и с некоторым усилием, но провернулась. Сначала туго, потом мягче. Он крутил её несколько минут, как заводную игрушку и чувствовал, как внутри что-то оживает, дышит.
       Иголок в гнезде не было. Совсем, а та, что была в головке звукоснимателя была сломана. Он понимал, что в деревне их нигде не найти, но решил посмотреть в старом отцовском письменном столе, в ящичке для мелочей, где всегда валялись какие-то железки. Перебрал содержимое — точно, маленькая жестяная коробочка из-под монпансье, а в ней — три иголки. Целые, потускневшие, но острые.
      — Спасибо тебе, Господи, — сказал он неизвестно кому, после чего завёл пружину на полный круг и, поставив первую пластинку «Пара гнедых», опустил головку.
       Послышался щелчок, затем треск и шуршание иглы по пластинке, тишина, а потом — голос. Нет, не тот электрический, плоский, что из динамика. А живой, с шорохом, с теплотой — будто певец стоял тут же,
5
за печкой.
- Пара гнедых, запряжённых с зарею,
Тощих, голодных и грустных на вид…
         Михаил Степанович закрыл глаза…
       В комнате запахло воспоминаниями, пылью, деревом и старым лаком.
       - Папа, — вдруг сказал он вслух, но не себе, а тому, кого не было.
       Пластинка кончилась, зашипела и он отключил механизм.
       Тишина навалилась ещё большая, чем до музыки. Только слышно было, как в печи догорает полено и как за окном ветер раскачивает березу.
       Он сидел, не открывая глаза. Нахлынули воспоминания.  Снова завёл аппарат, перевернул пластинку, и так — до полуночи. Одну за другой. «Очи чёрные», «Белой акации гроздья душистые», а под конец — «Калитку». Голос Вертинского, томный, с придыханием, как будто он стеснялся самого себя:
-А калитка, скрипнув тихо,
Замолчала, как во сне…
       И тут Михаил Степанович заплакал. В первый раз после похорон Зинаиды — три года назад. Не вытирал слёзы, да и не за чем — они сами катились по щекам, щекотали подбородок, падали на жилетку.
       Только сейчас он понял, почему не хотел сегодня ехать на настройку, потому, что дом позвал. Потому, что отец, умерший в сорок седьмом от ран, вернулся на час в этих звуках. И мать — молодая, в платке, которую он помнил на одной пожелтевшей карточке.
       Наутро Михаил Степанович проснулся с ощущением, что в доме кто-то есть. Не чужой, а свой — будто вернулся давний гость и спит тихонько за печкой. Он прислушался. Ничего. Только воробьи за окном пели не очень веселые песни: ударил первый мороз и стекла
6
покрылись сверкающими узорами.
       Граммофон стоял на столе, прикрытый чистой тряпицей от пыли. Михаил Степанович скинул тряпицу, провёл пальцем по рупору. Металл был холодный, но живой.
       — Здравствуй, — сказал он аппарату, как живому и сам улыбнулся своей привычке.
       Потом пил чай с сухарями, долго, с наслаждением. Чай был ароматный, так как он всегда добавлял в него щепоть сухого кипрея.
        В голове бродили обрывки вчерашних мелодий. Особенно зацепился «отрывок Вертинского» — про калитку. Михаил Степанович тихо напел:
— …И лампада догорела,
И в душе моей темно…
       Выпив чай вздохнул. Пора было ехать в Захарово, к Клавдии Ивановне, но он уже знал, что не поедет. Не потому, что не хочет или старость, а потому, что вчера случилось что-то более важное и уезжать из дома сейчас — всё равно что бросить больного посреди лечения.
       Подошел к сельфону, поднял трубку и произнес:
       - Кукушкино, Клавдию Ивановну.
       — Клавдия Ивановна, Вы меня извините. Не приеду я сегодня. Завтра, если Бог даст.
       — А что так? — голос у старухи был слабый, с одышкой.
       — Нашёл кое-что… Граммофон. Отцовский, кажись. Звуки ловлю.
       — Граммофон? — Клавдия Ивановна помолчала. — Охо-хо… А у нас в молодости в клубе патефон был. До сих пор помню «Рябину» в его исполнении. — Она вздохнула. — Ну Бог с тобой, настройщик. Приезжай, когда сам «настроишься».
7
       Он положил трубку и вдруг осознал: а ведь Клавдия Ивановна — ровесница того времени. Ей под девяносто. Она могла знать… что? Отца? Или ту пластинку? Он хотел перезвонить, но раздумал.
       - Когда приду к ней, тогда и спрошу. Всему своё время.
х х х
       До обеда он снова возился с аппаратом. Смазал ещё раз механизм, протёр рупор мягкой тряпочкой с уксусом — латунь засветилась, заиграла, как новая.
       Достал коробку с пластинками, перебрал их, как чётки. Пятнадцать штук. Большинство — романсы и старые песни, но были и две инструментальные: вальс «На сопках Маньчжурии» и какой-то «Туш», похоже, военный.
       Он обратил внимание на конверт одной пластинки — не простой, а самодельный, из серой бумаги, с карандашной надписью: «Маме. Прости». Почерк не отцовский, отцовский был корявый, топорный, а этот аккуратный, с нажимом, женский.
       Михаил Степанович нахмурился.
      - Откуда такая запись? Может быть, Зинаида, жена, сделала ее когда-то? Но Зинаида пластинки не собирала.
       Он вынул пластинку из самодельного конверта. Этикетка — потёртая, синяя, с золотым ободком и золотистыми буквами: «А. Вертинский. Листок из альбома». Он аккуратно поставил её на диск, завёл ручку, опустил иглу.
       Снова легкий треск, шипение и голос — уже знакомый, бархатный, как тень на стене:
-Приходит день, и час настанет,
Я у окна, я у окна…
       Он слушал и вдруг его пронзило. Не то, чтобы это было воспоминание — скорее, физическое чувство. Будто он стоит
8
маленьким мальчиком на пороге какого-то дома, которого уже нет, и смотрит на женщину в тёмном платье. Та плачет, вытирая слёзы платком. Рядом — отец, молодой, без седины, держит этот самый граммофон на коленях.
       Пластинка закончилась, пение стихло и он с грустью подумал, что сейчас такие песни и романсы не поют, и композиторы не пишут.
       - Да. И жизнь изменилась, и музыка тоже. Какая-то она сегодня немузыкальная: трам-бам-бам, тум-тум-тум. Басы так давят на уши, что их закладывает. Нынешняя музыка действует не на душу человека, а на его подкорку, подсознание, вызывая агрессию. Хотя…  есть и сегодня хорошие песни, это я сгустил краски, но их так мало.
       Он подошел к своему старенькому «Красному Октябрю» и перебирая аккорды запел:
Повесил свой сюртук на спинку стула музыкант,
Поправил нервною рукой на шее черный бант.
Звуки скрипки (пел он старческим надтреснутым голосом)
все былое, спящее в тебе разбудят, если ты еще не очень пьян
 ( в паузе мелодии он сделал вставку в басах: фа, ми, ре, до, си),
А мелодия звучала о добре и зле,
О лютой ненависти и святой любви…
        Дальше он петь не смог, комок подступил к горлу, он вспомнил свою Зинаиду…
       - Господи, как давно это было?
       В памяти всплыли студенческие годы в музыкальном училище. Он и Зина, тонкая, стройная. С косичками. Она сразу же понравилась ему и после окончания училища, как только он стал преподавать в музыкальной школе и зарабатывать, сделал ей предложение.
       Снова сел за стол и задумался: чей же это почерк?
9
       — Мама, — прошептал он. — Это ты? Твой почерк?
       В дверь постучали. Стук был громкий, хозяйский — не гость, а соседка. Михаил Степанович вздрогнул, выпрямился.
       — Дядь Миш! Открывай, это я, Зойка.
       Он пошёл открывать. На пороге стояла женщина лет за пятьдесят, в пуховом платке, с корзиной. Зоя Ивановна, бывшая доярка, а теперь пенсионерка — единственная, кто ещё в Малых Ключах держала корову и кур.
       — Я тебе яичек принесла. Десяточек. И сало — кусок, сама коптила.
       — Спасибо, Зоя. Заходи. Чай будешь?
       Зоя вошла, разулась, прошлёпала в кухню. Увидела на столе патефон — остановилась.
       — Это что за шарманка?
       — Граммофон. Нашёл на чердаке.
       — Да ну? — Она подошла, повертела головой, погладила рупор. — А он играет?
       — Играет.
       — Ну-ка, ну-ка, покажи.
       Михаил Степанович завёл пружину, снова поставил «Пару гнедых». Зоя слушала молча, прижав руки к груди. Когда кончилась пластинка — выдохнула:
        — Господи, я эту песню слышала от своей бабки. Она её напевала, когда доила корову. А откуда у тебя это?
       — Не знаю. Может отцовское.
       — А батю твоего я помню. — Зоя присела на лавку. — Лесник был, строгий, но добрый. Один раз я в лесу заблудилась, он меня нашёл и до
10
 дому довёл. Мне тогда лет семь было. А у него в доме, оказывается вон какое чудо стояло? Не помню.
       — И я не помню, — сказал Михаил Степанович. — Может, мать прятала.
       Он помолчал, потом добавил:
       — Зоя, вот ты женщина, ты старое помнишь. Скажи, а патефон в деревне роскошью считался?
       — Роскошью? — Зоя аж крякнула. — Да какой там роскошью — чудом. У нас на всю деревню один был у председателя колхоза. Иголки по три штуки на вечер выдавал. А тут…. Твой отец, значит, умел добывать.
       Она встала, поправила платок.
       — Ты это, дядь Миш, не прячь. Играй. Мёртвым на том свете легче будет.
       — Ты думаешь?
       — Знаю. — Зоя уже натягивала калоши. — Моя бабка говорила: пока поминают живым словом или музыкой — душа жива. А как забывают — всё. Конец.
       Она ушла, оставив яйца и сало. Михаил Степанович вернулся к столу.
       - Пока поминают — душа жива, — повторил он про себя. Посмотрел на граммофон, на пластинку с надписью «Маме. Прости».
       — Мама, — сказал он громко. — Ты меня простишь? Что не нашёл тебя раньше? Что три года не лазил на чердак?
       Тишина. Только часы тикали на стене — ходики с кукушкой, которая каждые полчаса открывала маленькую дверцу и озорно кричала: «Ку-ку… Ку-ку».
        Он взял следующую пластинку, поставил. Заиграла «Белая акация». И вдруг ему показалось, что в избе стало теплее, будто кто-то
11
невидимый подсел к печке и сложил руки на коленях.
       Никого не было, но он и не боялся. Наоборот — на душе сделалось спокойно, как в детстве, когда мать поправляла у него одеяло перед сном.
       - Значит, так, — решил Михаил Степанович. — Завтра съезжу к Клавдии Ивановне. Настрою пианино и спрошу — откуда этот аппарат? Она с матерью дружила. Она должна помнить.
       Он завёл граммофон в последний раз на ночь. Поставил «Калитку». Слушал в темноте, не зажигая света. Голос Вертинского плыл из медного рупора, как туман над рекой:
…А в душе моей — калитка,
 И лампада, и луна…
 после чего закрыл глаза и улыбнулся. Грусть не ушла, но она стала светлой, как утренний иней на стёклах.
       Завтра будет новый день.
х х х
       Кукушкино встретило его разбитой дорогой и тремя уцелевшими домами. Клавдия Ивановна жила в крайнем, у самого леса. Забор покосился, калитка держалась на одной петле, но крыша была новая — внуки из города настелили профнастил и пока не забывали.
       Он вошёл во двор, постучал в дверь.
       — Войди, настройщик, не заперто!
       В избе пахло пирогами и сушёными яблоками. Клавдия Ивановна сидела у окна, опершись на клюку. Глаза выцвели, но живые, смотрят остро, изучающе.
       — Здравствуйте, Клавдия Ивановна.
       — Здорово, коли не шутишь. Садись, чай пей, а уж потом настраивай.
12
       Он сел, взял кружку — эмалированную, с отбитым краем. Помолчал. Потом сказал:
       — Я вчера граммофон нашёл. На чердаке.
       — Какой граммофон? — Старуха встрепенулась, насторожилась, даже клюку опустила.
       — Старый. С рупором. И пластинки — Вертинский, «Пара гнедых», «Калитка». И одна — в самодельном конверте, с надписью «Маме. Прости». Это не моя рука. Может, мать писала? Вы, случайно, не знаете?
       Клавдия Ивановна долго молчала, как бы вспоминая и собираясь с мыслями. Отпила глоток чая, откусила пирога, потом сказала глухо:
       — Знаю. — И замолчала снова, будто набиралась сил.
       Михаил Степанович не торопил. Он смотрел в окно, где за голыми ветками рябины висело низкое солнце.
       — Твой отец, — начала старуха, — Степан, значится, принёс этот граммофон с войны. Не с германской, а с финской. Он ещё в тридцать девятом воевал, потом ранение, потом госпиталь. Оттуда и граммофон. Трофейный, говорил.
       На самом деле — выменял на шинель и на три пачки махорки. Приволок в деревню — всем на удивление. Мать твоя, Анисья, сначала ругалась: «На что нам эта шарманка, корову бы купили», а потом привыкла. Пластинки откуда-то доставал. Играл по вечерам.
       — А надпись «Маме. Прости»? — тихо спросил Михаил Степанович.
       Клавдия Ивановна перекрестилась.
       — Это не мать тебе. Это ты матери.
       — Как я? — Он даже встрепенулся. — Мне было три года, когда отец умер. Сорок седьмой. Я ничего не… не мог писать.
       — А ты и не писал. — Старуха покачала головой. — Это потом,
13
после его смерти, мать твоя взяла и сама написала «Маме. Прости», а положила ту пластинку, где Вертинский поёт про листок из альбома. Понимаешь? Она просила прощения у своей матери — у бабки твоей, которая умерла в эвакуации. Не дождалась победы.
       — Так… пластинка бабушкина?
       — Общая. — Клавдия Ивановна поднесла кружку к губам, отпила. — Слушай дальше.
       Она отставила кружку, положила руки на колени.
       — Пришёл сорок первый. Отец твой ушёл на фронт, а граммофон спрятал в подпол, велел беречь до его возвращения. Мать прятала, даже нам, соседкам, не показывала, а когда вернулся — в сорок пятом, контуженный, глухой на одно ухо — он достал его, поставил пластинку «Пара гнедых» и заплакал. Я сама видела. Анисья обняла его и тоже плакала.
       — И больше не играли?
       — Как не играли? Играли. По праздникам, до самой его смерти, а после его смерти она закрыла патефон в сундук, потом на чердак убрала. Сказала: «Всё, отзвучало». Сама тоже долго не прожила — в пятьдесят первом её не стало. А тебя, сироту, я в люди выводила. — Клавдия Ивановна отвернулась к окну. — Ты думаешь, почему я тебя каждый раз зову пианино настроить? Не потому, что оно хрипит. А потому, что ты — единственный, кто от того времени остался. Слышишь? И граммофон этот — он как свидетель.
       Михаил Степанович сидел, не шевелясь. В горле стоял ком.
       — А пластинка «Листок из альбома» — это откуда?
       — Оттуда же. — Старуха вздохнула. — Твой отец… он её привёз из Вятки. Купил у одного коллекционера за пару банок тушёнки. И подарил Анисье на рождение твоё. Со словами: «Сын у нас растёт. Пусть музыку слушает настоящую, а не «Катюшу» одну». — Она усмехнулась. — Отец твой затейник был. Добрый, но с характером.
       Оба замолчали. Только ходики тикали на стене — точь-в-точь
14
 такие, как у Михаила Степановича дома.
       — Настраивать-то будешь? — спросила Клавдия Ивановна.
       — Буду, — ответил он, вытирая глаза рукавом. — Сейчас.
       Пианино было старым «Беккером», дореволюционным, который Михаил Степанович хорошо знал, так как за долгие годы работы не раз и не два настраивал его. Некоторые клавиши западали, струны дребезжали, но звук ещё жил.
       Он работал около двух часов: подтянул крепежные шурупы, отрегулировал молоточки, заменил порванную струну на новую, привезённую с собой.
       Клавдия Ивановна сидела рядом, молчала. Изредка задавая вопросы: будет ли пианино еще жить? Будет ли держать строй…
       Когда он закончил, сначала сыграл хроматическую гамму, а затем несколько первых тактов «Вальса» Шопена. Пианино запело — негромко, чуть надтреснутым голосом, но чисто.
       - Готово, - обратился он к Клавдии Ивановне. – Строй держит, но звук, как Вы понимаете, немного «надтреснутый». Это от деки зависит, а она от времени, к сожалению, имеет трещины, но жить будет долго…
       — Спасибо, настройщик, — сказала старуха. — Теперь можно и помирать спокойно.
       — Не говорите так, Клавдия Ивановна.
       — А чего бояться? Встречу их всех — Степана, Анисью, мамку твою. Всё расскажу. И про граммофон тоже.
       — Себе играй, себе и другим, если услышат. Мёртвым тоже приятно.
       Она порылась в сундуке, достала свёрток.
       — Возьми. Это иголки для патефона. Папины остались. Две коробки. Пусть не пропадают.
15
       Михаил Степанович взял сверток, поклонился в пояс.
       — Спасибо Вам за всё. За меня, сироту. За память.
       — Ступай, ступай. Играй. Не дай ему замолчать.
       Домой вернулся он уже затемно. Луна висела над лесом жёлтым пятаком. В доме было холодно — утром он забыл подтопить. Граммофон стоял на столе и Михаил Степанович, не снимая валенок, завёл его, поставил пластинку — ту самую, с надписью «Маме. Прости».
       Вертинский запел:
…Я сегодня смеюсь над собою,
Я сегодня не тот, что вчера…
       Достал из шкафа старый альбом с фотографиями. Нашёл ту, единственную: отец в гимнастёрке, мать в платке, и он сам — трёхлетний, сидит на коленях у отца. А на столе позади — угадывается знакомый контур. Рупор. Граммофон.
       — Вот ты где? — сказал он фотографии. — Стоишь, смотришь. И я на тебя смотрю.
       Он поставил пластинку снова. И потом ещё раз. И ещё...
       В полночь он вышел на крыльцо — подышать морозным воздухом. В соседних домах огни давно погасли. Только у Зои теплилось окно — судя по всему не спала.
       И вдруг Михаил Степанович понял: а ведь Зоя была права. Пока музыка играет — душа жива и те, кто ушли, — они здесь. Не в богатых могилах, не в поминальных столах, а в этих пластинках, в шорохе, в треске иглы, в голосе, который пробивается сквозь семьдесят лет.
       Он вернулся в избу, сел к столу. Граммофон стоял, как часовой. Михаил Степанович вынул пластинку, перевернул её в руках, погладил этикетку.
       — Буду играть, — сказал он вслух. — Каждое воскресенье. Пусть
16
соседи слышат. Пусть даже смеются — ну и что… слушайте голос времени.
       Он завёл патефон в последний раз на ночь. И заснул под «Калитку» — тихую, призрачную, как свет луны на латунном рупоре.
        На том свете, если он есть, тоже, наверное, есть граммофоны, только иголки там вечные и пластинки не царапаются.
Май 2026 года.