Глава 9. Костер

Наступил вечер. Костёр
  Солнце уже спустилось за горизонт, оставив на облаках тонкий розовый след. Небо над лагерем переливалось  оранжевым, сиреневым, густо-синим — таким цветом, какой бывает только в конце длинного летнего  дня.
Ребята стояли на вечерней линейке кто как: кто переминался с ноги на ногу, кто шептался, кто едва сдерживал смех. За день все устали, но усталость была приятная — поле, жара, дорога, столовая, пыль на кедах и чувство, что день прожит не зря.
  Учителя держались  чуть в стороне. Лица у них были серьёзные: и от этого сразу становилось понятно:  вечерняя линейка сегодня не просто для порядка.
Марк поднял руку. Шум постепенно стих.
— После завтрака Бойцова с Квасовым остаются в лагере, — объявил он громко. — Помогут на кухне. Повар заболел, так что надо будет поддерживать порядок. Возможно, послезавтра их сменят другие ребята.
  По рядам прошел легкий гул. Кто-то завистливо посмотрел на Валерку: не ехать с утра на поле казалось почти счастьем. Кто-то наоборот скривился — кухня представлялась душной, липкой  и бесконечной.
  Валерка сделал вид, что ему все равно, но по лицу было видно: новость ему скорее понравилась.
  Елена Борисовна шагнула вперед. Она оглядела ребят внимательным, строгим взглядом и заговорила медленно, чтобы никто ничего не пропустил:
— А после обеда Бойцова, Квасов, Смоловский, Климович и Бобрышев будут оформлять стенгазету. Надеюсь, вы справитесь.
  На это раз гул был уже другим —  недоуменным.
— Какая ещё стенгазета? — тихо спросил Длинный, наклоняясь к Валерке.
— Да кто ее знает, — пожал плечами Валерка. — Может, про наши трудовые подвиги.
— Про мои пусть крупным шрифтом, — буркнул Малой.
  Но тут Елена Борисовна снова подняла руку.
— И еще. После ужина будет костёр.
  Вот это подействовало мгновенно. Кто-то заулыбался, кто-то толкнул соседа локтем, кто-то мечтательно протянул: “О-о-о!” Все мысли о кухне, стенгазете и завтрашнем поле куда-то исчезли. Костер обещал совсем другое: темноту, искры, гитару, песни, шутки, возможность сидеть рядом с тем, с кем днем никак не получалось даже нормально поговорить.
  Линейка закончилась и ребята потянулись к столовой.

  После ужина лагерь изменился. Днем он был шумный, пыльный, обычный, а теперь стал таинственным.  В окнах корпуса вспыхивал свет, гд-то хлопали двери, кто-то искал фонарик, кто-то бегал за курткой, кто-то спорил, кому нести дрова.
  К костровому месту шли почти всей толпой. Впереди учителя, за ними ребята. Трава темнела под ногами, воздух пах дымом. влажной землей и остывающим днем.
Когда костер наконец разгорелся, все сразу притихли. Огонь жил отдельно от всех. Трещал, вздыхал, выкидывал в темноту золотистые искры. Его свет то выхватывал лица, руки, колени, бревно, траву, то  снова отдавал все темноте.
  Валерка сел рядом с Кирюшей. Не вплотную, конечно. Так, будто случайно. Но все-таки достаточно близко, чтобы она заметила.
Подул ветер. Кирюша поежилась.
Валерка секунду помедлил, потом снял олимпийку и неловко набросил ей на плечи.
— Не мёрзни, москвичка, — буркнул он.
  Кирюша поправила воротник и улыбнулась.
— Спасибо, Валер.
— Не за что, — сказал он и сразу отвернулся к костру, как будто ничего не произошло.
  Недалеко от них Малой всё кружил возле Юльки. То садился, то вставал, то зачем-то поправлял ветки в костре, хотя его об этом никто не просил. Наконец он все-таки опустился рядом с ней на бревно, уперся локтями в колени и стал смотреть в огонь с таким видом, будто просто случайно оказался именно здесь. Через минуту он  незаметно придвинулся плечом к её плечу. Юлька повела бровью, но не отодвинулась.
  Ветка сидела чуть поодаль, обхватив колени руками. Время от времени она бросала быстрые взгляды на Длинного. Тот вместе с физруком таскал дрова к огню. Физрук — большой, широкоплечий, в тренировочных штанах — хлопнул его по плечу:
— Молодец, Климович. Из тебя бы хороший турист вышел.
Длинный расправил плечи. Бросил в огонь хворост. Искры взлетели вверх.
Ветка улыбнулась почти незаметно. Ей хотелось, чтобы он обернулся. Просто посмотрел. Пусть даже случайно.
Но Длинный не обернулся.
Физрук тем временем потянулся к гитаре, лежавшей на траве.
— Ну что, Климович, сыграешь чего-нибудь?
Длинный отмахнулся:
— Я не умею.
— Дрова таскаешь, а петь боишься? — усмехнулся физрук. Потом повернулся к Валерке: — А ты, Квасов?
— Я лучше снимаю, чем играю, — развёл руками Валерка. — И фотоаппарат в корпусе забыл. Вот досада. Так бы вас всех заснял.
Физрук посмотрел на него с интересом:
— Ты правда фотограф?
— Ну… учусь, — смутился Валерка.
— Учится он, — хмыкнул Малой. — Он нас всех скоро в газету сдаст.
— Тебя — только в раздел “Происшествия”, — быстро ответил Валерка.
Ребята засмеялись.
  Гитара перешла к Костику. Он взял её уверенно, даже слишком уверенно, и сразу ударил по струнам громким веселым боем. Песня получилась лихая, шумная, немного сбивчивая, зато все сразу оживились. Кто-то стал подпевать, кто-то хлопал в ладоши, Малой даже изобразил что-то вроде танца, не вставая с бревна. юлька смеялась, прикрывая рот ладонью.
  Когда Костик закончил,  физрук покачал головой.
— Ну кто так играет? Бой есть, а культуры нет.
  Костик зажал струны ладонью.
— Зато с душой.
— Душа у тебя есть, — согласился физрук. — А вот с ритмом беда. Получше-то нет никого?
Наступила пауза.
Ребята переглянулись. Кто-то усмехнулся, кто-то стал прятать глаза. Слушать гитару хотелось всем. Оказаться следующим — никому.
И тут из полумрака раздался тихий голос:
— Можно я… попробую?
  Все обернулись. У края кострового света стоял Бобрышев. Димка. Тот самый Бобрик, которого обычно почти не замечали. Который всегда держался чуть сбоку. Говорил редко, смеялся негромко и будто заранее извинялся за то, что занимает место среди остальных.
Костик удивленно поднял брови.
Малой шепнул:
— Бобрик?
Кто-то тихо фыркнул, но тут же замолчал: физрук посмотрел строго.
— Давай, Бобрышев, — сказал он и протянул гитару. — Удиви.
Димка взял ее осторожно, как берут чужую  дорогую вещь. Сел на свободное место, провел пальцами по струнам, прислушался. Подтянул один колок. Потом другой.
Ребята сначала переглядывались. Ждали неловкости. Ждали, что он собьется, что струна звякнет не туда, что можно будет тихонько хихикнуть и потом вспоминать: “Помнишь, как Бобрик играть полез?”
Но Димка не торопился. Он закрыл глаза на секунду — и взял первый аккорд.
Мелодия полилась тихая, щемящая, почти прозрачная. Не лагерная, не шумная, не для хохота. Совсем другая.
Ребята постепенно затихли.
Даже Малой перестал ерзать. Юлька повернула голову к Димке. Валерка смотрел на него так, будто пытался навести резкость. Кирюша прижала к себе олимпийку.
Димка пел негромко, но голос у него оказался удивительный  — чистый, чуть глуховатый, с какой-то взрослой грустью. Он не пытался перекричать костёр, не изображал артиста, не кривлялся. Он просто пел. И от этого песня становилась ближе, будто звучала не для всех сразу, а для каждого отдельно.
  Ветка сначала все еще искала глазами Длинного. Он сидел чуть в стороне, что-то говорил физруку и смеялся. Не на нее смотрел. Не для нее смеялся. Просто был  рядом с огнем, красивый и совершенно недосягаемый.
Ветка отвела взгляд. И сама не заметила, как стала слушать Димку.
Когда он закончил, несколько секунд никто не хлопал. Не потому что не понравилось — наоборот. Просто после песни осталась тишина, которую не хотелось сразу ломать.
Потом кто-то все-таки захлопал. За ним другой. Третий.
— Ничего себе, Бобрик, — сказал Валерка. И в голосе у него не было ни капли  насмешки.
Димка смущенно опустил глаза.
Малой в это время осторожно, как бы между делом, взял Юльку за руку. Юлька удивилась, покосилась на него, но руку не отдернула. Только  улыбнулась краешком губ.
Димка перехватил гитару удобнее и тихо сказал:
— Я ещё… могу.
Физрук кивнул.
— Давай.
На этот раз песня была другой. Медленнее, тяжелее. В ней будто говорилось о том, что все и так знают, но почти никогда не произносят вслух: что день заканчивается, что огонь когда-нибудь гаснет, что все проходит — даже самое теплое.
Кирюша замерла. Она узнала эту песню. Ромка, ее сводный брат, часто играл её дома. Сидел на кухне у окна, закинув ногу на ногу, держал гитару чуть боком, а волосы все время падали ему на лоб. Потом он уехал в армию, и дома стало тихо. Слишком тихо.
Кирюша вдруг остро почувствовала, как скучает. По Ромке. По запаху коридора, когда в духовке пекутся пироги. По своей комнате. По московскому двору. По дому, где все  еще недавно казалось обычным, а теперь стало далеким и почти невозможным.
А здесь были чужие ребята. Чужой лагерь. Поле, линейки, кухня, стенгазета. Ветка, которая всё время смотрела на Длинного. Валерка со своей неловкой заботой. И этот странный, незаметный Бобрик, который пел так, будто откуда-то знал  про нее все.
Про дом. Про тоску. Про этот костёр, который тоже когда-нибудь  догорит.
  Кирюша сглотнула комок в горле и крепче запахнула на плечах  Валеркину олимпийку.  Потом благодарно посмотрела на Валерку. Но Валерка ничего не заметил. Он смотрел на Димку, открыв рот.
  А Димка пел. Сначала кто-то подхватил совсем тихо. Потом второй. Потом третий. Малой запел, глядя на Юльку. Валерка подтянул уже увереннее.  Даже Длинный, вполголоса, но тоже запел.
  Кирюша оглянулась. Ребята вокруг пели хором. Негромко, нестройно, но дружно. Так, будто песня давно была их общей, школьной, дворовой, своей.
  Кирюша не знала, что многие слышали ее раньше — на концертах, на пленке, у старших ребят во дворе, от соседей, из открытых окон летними вечерами. Не знала, что для них эта песня тоже была чем-то вроде дома — только у каждого своего.
И вдруг Кирюша, москвичка, чужая здесь еще утром,   почувствовала себя удивительно тепло среди этих ребят. Ей захотелось остаться. Просто сидеть так, пока костер не догорит.
  Ветка не пела. Она слушала. Сначала она ещё косилась на Длинного. Он стоял у костра и голосил вместе со всеми — громко, весело,  не глядя на неё. Потом Ветка вдруг поняла, что уже давно не следит за ним. Она смотрела на Димку. На Бобрика.
  На того самого тихоню, над которым смеялись, которого не звали первым, не ждали, не замечали. А он сидел с гитарой у огня, закрывал глаза на трудных местах и пел так, что у нее по спине бежали мурашки.
  Ветка выпрямилась. Откинула волосы со лба. И вдруг ей тслао странно оттого, что раньше она проходила мимо него, будто его вовсе не было.
  Последний аккорд замер в ночи. Снова наступила тишина. Потом кто-то крикнул:
— Бобрик, ты гений!
— А ну не ори, — лениво бросил физрук, но беззлобно. — И так слышно, что молодец.
  Валерка долго смотрел на Димку, будто видел его впервые. Потом встал, подошёл и протянул руку:
— Дай пять, Бобрик. Ты это… клёво.
Димка несмело стукнул своей ладонью по его ладони.
  Малой шепнул Юльке на ухо что-то. Та рассмеялась и легонько толкнула его плечом.
  А Ветка сидела и смотрела на Димку. Уже не отводя глаз.
Димка поднял голову. Встретился с ней взглядом — и сразу смутился.
— Спой ещё, — тихо попросила Ветка.
Он помолчал секунду. Потом улыбнулся краем губ.
— Ладно, — сказал. — Только одну. Последнюю.
  И снова взял аккорд. А костёр всё горел, разбрасывая искры в темное летнее небо.