Глава 9. Костер

Костёр
  Солнце спустилось за горизонт, оставив после себя лишь легкий розовый след на облаках. Небо над головой переливалось оттенками оранжевого и пурпурного. Ребята с шутками и смехом обменивались впечатлениями о прошедшем дне.
  Учителя же, стоя немного в стороне, с серьёзными лицами готовились к вечерней линейке.
Марк поднял руку, привлекая внимание всех присутствующих. Его голос был громким и уверенным, когда он объявил:
— После завтрака Бойцова с Квасовым останутся в лагере, чтобы помочь на кухне. Повар заболел, и нам нужно поддерживать порядок. Возможно, послезавтра им на смену придут другие ребята.
  Эти слова вызвали волнение среди ребят. Кто-то завидовал возможности не ехать на поле, а остаться в лагере чуть дольше, а кто-то задумывался о предстоящей работе.
  Елена Борисовна взглянула на собравшихся школьников. Её глаза были полны решимости и сосредоточенности. Она начала говорить медленно, размеренно, чтобы каждый ученик мог уловить суть сказанного:
— А после обеда Бойцова, Квасов, Смоловский, Климович и Бобрышев будут оформлять стенгазету. Надеюсь, вы справитесь с этой задачей.
  Эти слова вызвали лёгкое замешательство среди ребят. Они переглядывались, обмениваясь недоуменными взглядами.
— Какая ещё стенгазета? — спросил Длинный, поворачиваясь к Валерке.
— Да фиг ее знает, — пожал плечами Валерка.
  Но тут же последовало новое объявление от Елены Борисовны:
— А после ужина будет костёр.
  Эти слова мгновенно разрядили обстановку. Ученики оживились, улыбки появились на их лицах. Костёр! Это обещало веселье, песни под гитару, шутки и смех допоздна. Все мысли о непонятной стенгазете сразу улетучились, уступив место предвкушению приятного вечера.
  Вечерняя линейка закончилась. Ребята устремились к столовой.

***
  Ночь окутала лагерь мягкой темнотой, которую разрезал лишь свет костра. Огонь танцевал, будто живой, его языки лизали воздух, оставляя за собой золотистые искры.
  Валерка сел рядом с Кирюшей. Не вплотную, но близко. Подул ветер — он на секунду замялся, потом снял с себя олимпийку и набросил ей на плечи.
— Не мёрзни, москвичка, — буркнул он.
  Кирюша улыбнулась, поправила воротник. Сказала тихо:
— Спасибо, Валер.
— Не за что, — он отвернулся к костру, но довольный был.
  Недалеко от них Малой всё кружил вокруг Юльки. Наконец сел рядом. Уперся локтями в колени и смотрел в огонь. Потом будто невзначай придвинулся — плечом к её плечу. Юлька повела бровью, но не отодвинулась.
  Ветка сидела на бревне, обхватив колени. Кидала быстрые взгляды на Длинного. Тот вместе с физруком подтаскивал дрова к огню. Физрук — здоровый дядька в тренировочных штанах — похлопал его по плечу:
— Молодец, Климович. Из тебя бы хороший турист вышел.
Длинный расправил плечи, бросил в костер охапку хвороста. Физрук оглядел ребят, потянулся к гитаре, лежавшей на траве.
— Ну что, Климович, сыграй чего-нибудь.
Длинный отмахнулся:
— Я не умею.
— Дрова таскаешь, а петь боишься? — усмехнулся физрук. Повернулся к Валерке: — А ты, Квасов?
— Я лучше снимаю, чем играю, — развёл руками Валерка. — И фотоаппарат в корпусе забыл — вот досада. Так бы вас всех заснял.
Физрук посмотрел на него с интересом:
— Ты правда фотограф?
— Ну… учусь, — Валерка чуть смутился.
  Гитара перешла к Костику. Он взял её уверенно и ударил по струнам боем — громко, весело, чуть хаотично:
— Пора-пора-порадуемся на своём веку…
Ребята заулыбались, кто-то стал подпевать. Физрук дослушал песню и покачал головой:
— Ну кто так играет? Бой есть, а культуры нет. Получше-то нет никого?
  Костик зажал струны ладонью, смутился.
Тут из полумрака раздался неуверенный голос:
— Можно я… попробую?
  Все обернулись. Из тени вышел Бобрышев. Димка. Бобрик — тот, кого обычно не замечали. Он стоял на границе света и тени.
Физрук удивился, но протянул гитару:
— Давай, Бобрышев. Удиви.
Димка взял гитару осторожно. Сел на свободное место. Провел пальцами по струнам, настраиваясь.
  Ветка, сидевшая на бревне, сначала снова посмотрела на Длинного. Тот сидел чуть в стороне, что-то говорил физруку, смеялся. Будто её не замечал. Она отвела взгляд.
Димка закрыл глаза на секунду — и взял аккорд.
Полилась мелодия тихая, щемящая:
Есть в графском парке тёмный пруд,
там лилии цветут…

  Ребята затихли.
  Малой придвинулся к Юльке ещё ближе и тихо, как бы невзначай, взял её за руку. Юлька сначала удивилась, но руку не отдернула. Только покосилась на него, улыбнулась краешком губ.
  Димка пел. У него оказался удивительный голос — негромкий, но пронзительный. Он не форсировал, не старался перекричать костёр. Он просто пел — и от этого песня становилась ближе.
Когда он закончил, кто-то захлопал. Ветка тоже хлопнула, но рассеянно — всё ещё глядя в сторону Длинного.
А Димка вдруг поднял голову, перехватил гитару и тихо сказал:
— Я ещё… могу.
  И запел снова — но иначе. Медленнее, тяжелее, с каким-то внутренним надрывом:
Все отболит, и мудрый говорит:
Каждый костёр когда-то догорит,
Ветер золу развеет без следа…
Кирюша замерла.
  Она узнала эту песню. Ромка, сводный брат, играл её на гитаре. А потом уехал в армию, и дома стало тихо и пусто. Кирюша вдруг остро почувствовала, как скучает по дому. По Ромке. По тому, как пахнет коридор, когда мама печет пироги. А здесь — чужие люди, лагерь, Ветка, которая всё смотрит и смотрит на Длинного… И вдруг — этот Бобрик. Странный, незаметный. Поет так, будто всё про неё знает. Будто про её дом, про тоску, про костёр, который обязательно догорит.
  Кирюша сглотнула комок в горле. Олимпийка Валерки согревала плечи, и она вдруг с благодарностью посмотрела на него. Тот ничего не заметил — смотрел на Димку, открыв рот.
  А Димка пел. И тут — сначала тихо, неуверенно — кто-то подхватил. Потом другой, третий. Малой запел, глядя на Юльку. Костик подтянул, даже Длинный — вполголоса, но запел.
  Кирюша удивилась. Обернулась. Ребята вокруг пели — все, хором. Негромко, но дружно.
Еще не все погасли краски дня…
  Кирюша не знала, что месяц назад «Машина времени» три дня подряд выступала на Зеленой эстраде в Подольске. Что многие из этих ребят были там — или слышали записи. Что эта песня уже стала своей, школьной.
  Кирюша — москвичка — вдруг почувствовала себя на удивление тепло среди этих, в общем-то, чужих ребят. И ей захотелось остаться. Пока костер не догорел.
  Ветка не пела. Она слушала.
Сначала она ещё косилась на Длинного. Тот стоял у костра, голосил вместе со всеми, но не на неё, не на неё… И вдруг Ветка поняла, что уже несколько минут не смотрит в его сторону. Она смотрела на Димку.
  Когда он пел про «пруд», ей показалось — ничего особенного. Красиво, но далековато. А сейчас… сейчас он пел про то, что всё болит и что костер догорит. И почему-то стало щемяще-грустно, но не от одиночества — а оттого, что этот тихоня Бобрик знает такие слова. Откуда? Он же просто Бобрик, изгой, над которым смеялись. А он поёт — и у неё мурашки по спине. Ветка поймала себя на мысли, что забыла про Длинного. Ей стало всё равно, смотрит он на неё или нет. Она смотрела на Димку. И впервые подумала: а что, если он… другой? Настоящий? И почему она раньше его не замечала?
  Ветка выпрямилась, откинула волосы со лба. И поймала себя на том, что улыбается — не Длинному, нет. Димке. Тому, кто сидит с гитарой и поет, закрыв глаза.
  Последний аккорд замер в ночи. Тишина. Потом кто-то крикнул:
— Бобрик, ты гений!
— А ну не ори, — лениво бросил физрук, но беззлобно. — И так слышно, что молодец.
  Валерка посмотрел на Димку долго, будто видел впервые. Потом встал, подошёл, протянул руку:
— Дай пять, Бобрик. Ты это… клёво.
Димка несмело стукнул своей ладонью по его ладони.
  Малой шепнул Юльке на ухо что-то. Та засмеялась и легонько толкнула его плечом.
  А Ветка сидела и смотрела на Димку. Уже не отводя глаз.
Димка поднял голову. Встретился с ней взглядом — и смутился.
— Спой ещё, — тихо попросила Ветка.
Он подумал секунду. Улыбнулся краем губ.
— Ладно, — сказал. — Только одну. Последнюю.
  И снова взял аккорд. А костёр всё горел, разбрасывая искры в ночное небо.