Вера. Надежда. Любовь

Вот он, наш неизбывный пейзаж, засиженный мухами истории и слегка припорошенный свежим снегом, который в наших широтах выполняет роль единственного легитимного грима.

Утро в городе N (а впрочем, какая разница, какая буква стоит на этом ценнике?) начиналось так, будто небо за ночь не выспалось и теперь решило выместить злобу на прохожих. Слякоть под ногами имела ту консистенцию, которая идеально подходит для лепки макета светлого будущего — из того самого материала, из которого у нас обычно лепят всё остальное.

Наш герой, назовем его Иннокентием (имя, обязывающее к некоему интеллигентскому чистоплюйству, которое в нынешние времена выглядит как пенсне на морде у бульдозера), сидел перед старым телефоном. Аппарат был еще тот, дисковый, — из эпохи, когда для того, чтобы связаться с миром, нужно было приложить физическое усилие, а не просто скользнуть пальцем по стеклу, как по льду на Патриарших.

Иннокентий чувствовал, что мироздание дало трещину. Не ту, через которую, по мнению Коэна, проникает свет, а ту, из которой отчетливо тянет канализацией. Хотелось чего-то твердого. Какого-то экзистенциального фундамента.

Он снял трубку. Гудок был длинным, печальным и бесконечным, как речь районного депутата о пользе импортозамещения.

— Алло, — произнес Иннокентий, и собственный голос показался ему чужим, словно одолженным у соседа по лестничной клетке. — Доброе утро. Подскажите, а можно Любовь к телефону?

На том конце провода возникла пауза. Такая пауза обычно предшествует либо объявлению войны, либо фразе «ваш звонок очень важен для нас».

— Вышла… — ответил женский голос. Голос был усталый, прокуренный и до боли знакомый каждому, кто хоть раз пытался получить справку в ЖЭКе или спасение в церкви.

— Как это — вышла? — опешил Иннокентий. — Совсем?

— Ну почему — совсем? — в голосе собеседницы послышалось горькое сочувствие, смешанное с плохо скрываемым раздражением. — Просто вышла. Сказала, что в этом климате она больше не может. Что ей здесь нечем дышать, кругом одни сквозняки и дефицит витамина D. Собрала чемоданчик — ну, знаете, пара платьев, томик Ахматовой и флакон духов «Красная Москва» для контраста — и отбыла. Говорят, видели её на погранпереходе в Верхнем Ларсе. Стояла в очереди между айтишником на самокате и полковником в отставке, который вдруг вспомнил, что он на четверть эльф.

Иннокентий сглотнул ком, застрявший в горле, как непереваренная истина.

— Понятно. А Веру? Можно Веру?

— Её нет, — ответила трубка почти мгновенно.

— В каком смысле — нет? Она тоже уехала?

— Берите выше, молодой человек. Вера — она ведь барышня ответственная. Она долго пыталась соответствовать. То её в телевизор запихнут, чтобы она там вещала про незыблемость скреп, то в окоп заставят прыгнуть, то к курсу валют привяжут. Она терпела. Но когда её попросили благословить закон о запрете здравого смысла, она просто… растворилась. Знаете, как сахар в плохом казенном чае. Вроде сладко, а структуры нет. В общем, вакансия вакантна, но занимать её никто не торопится. Нынче в моде имитация, а Вера — она же, извините за пафос, натуральная. А натуральное у нас сейчас только хозяйственное мыло, да и то — по ГОСТу 1974 года.

Иннокентий почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это был не тот холодок, который обещает бодрость, а тот, что обычно сопровождает чтение приговора.

— Тогда… — он замялся, голос его упал до шепота, — тогда позовите Надежду. Пожалуйста.

Трубка вздохнула. Это был не просто вздох, это была целая симфония отчаяния, сжатая в один короткий выдох.

— Умерла, — просто сказала женщина.

Иннокентий замер. Мир за окном окончательно превратился в черно-белое кино с плохим звуком.

— Как — умерла? — пролепетал он. — Она же… она же по должности должна… Она же последней! Всегда говорят, что она последняя!

— Ну вот, дождались, — отрезала трубка. — Последняя и вышла. А вы что хотели? Чтобы она вечно на аппарате ИВЛ лежала? Бедная девочка так долго цеплялась за жизнь, что на ней живого места не осталось. Её сначала долго пытали обещаниями, потом кормили «завтраками», потом пытались привить ей гордость за то, к чему она не имеет отношения. В итоге — обширный инфаркт реальности. Вскрытие показало, что внутри у неё была абсолютная пустота, заполненная цитатами из классиков, которые никто не читал.

— И что теперь? — спросил Иннокентий, глядя на свои руки, которые почему-то стали казаться ему прозрачными.

— А теперь — ничего, — голос в трубке вдруг стал удивительно спокойным, почти ласковым. — Теперь живите сами. Без подсказок. Любовь вышла, Вера исчезла, Надежда скончалась. Остались только вы и короткие гудки. Вы же хотели свободы? Вот она, кушайте, не обляпайтесь. Свобода в чистом виде — когда звонить больше некому и не за чем.

— А вы… вы-то кто? — вдруг осенило Иннокентия. — Вы, которая всё это мне рассказывает?

— А я — Софья, — ответили на том конце. — Премудрость, если по-нашему. Я тут на полставки осталась, за архивом присматриваю. Звоните, если что. Хотя, честно говоря, я бы на вашем месте просто пошла и сварила кофе. Кофе — это единственное, что еще хоть как-то связывает нас с цивилизацией в отсутствие всего остального.

В трубке раздались короткие гудки. Они были ритмичными, четкими и совершенно равнодушными.

Иннокентий положил трубку на рычаг. Подошел к окну. Там, за стеклом, по-прежнему шел снег, пополам с грязью. На скамейке сидел местный алкаш дядя Вася, который, судя по выражению лица, давно уже пережил и отсутствие Веры, и уход Любови, а на Надежду изначально не рассчитывал.

«В конце концов, — подумал Иннокентий, — у нас всегда остается Ирония. Она, конечно, дама желчная, с неприятным характером и склонностью к садизму, но зато она бессмертна. Потому что, пока нам есть над чем смеяться, мы, по крайней мере, еще не превратились в памятники самим себе».

Он пошел на кухню ставить чайник. Жизнь продолжалась, хотя, если честно, это было уже чистой воды самоуправство с её стороны.

В этом и заключается наш главный национальный парадокс: когда всё заканчивается, мы только начинаем понимать, как это всё, черт возьми, было устроено. И в этом понимании — горьком, как хна, и смешном, как падение клоуна в оркестровую яму — и заключается наше единственное, подлинное и окончательное спасение.

Главное — не забыть выключить газ, когда за вами придут. Или когда вы сами решите уйти вслед за Любовью. Хотя, судя по очередям на границе, там сейчас тоже не сахар.

Но это уже совсем другая история. С другим бюджетом и, боюсь, с тем же финалом.