Агнес принимают в команду

Франц, разумеется, не забыл про товарищей. А поскольку просить по-людски он не умел категорически, то по обыкновению принялся командовать, отловив неудачно проходившего мимо сержанта-зенитчика, который успел отвести новеньких и вернуться. Пришлось бедняге отдуваться за всех и разом, и контрафактные сигареты, что ему сунули аки собачке косточку, из вежливости упихать под китель. В части было общеизвестно, что Францу в его игре в большого начальника спокойнее подыграть, чем спорить. Они прошли во времянку, где успели обустроить медсанчасть, здесь же находилась походно-полевая лаборатория. Франц деловито плюхнул рюкзак на стол, поверх бумаг.
— За моими лаборантами отправить птичку, заберёте их и обширные запасы еды, драгоценности. Последние в накладных отметить как груз-восемьсот и ни единую душу не подпускать. Ничего оттуда не тащить, могут быть заразны, получите процент от реализации как премию за вред. И приведите мне лейтенанта из дипломатической группы, есть пара тем для разговора...
— Да, я слышал приказ, Савельев уже отдавал, — терпеливо ответил Францу сержант. — И ещё сказал, что товарищ лейтенант сам придёт, когда сочтёт нужным, но всегда можно прийти к нему самостоятельно. Понятия не имею, о чём это он, ну да ладно. Ты обедать-то будешь? А то пошли вместе, я уже сменился.
— Доложи лейтенанту, что дело первостепенной важности и как раз по его части. А, и маленький презент за труды. — Франц немного замешкался, роясь в рюкзаке, после чего достал бутыль британского сидра. — А от обеда я откажусь. Ещё слишком много необходимо разобрать, чтобы перед начальством мы выглядели белыми и пушистыми. И... Не в службу, а в дружбу: подыщи заведующего складом. Слышал, нам пару коробок бракованных стволов привезли. Есть о чём покумекать тоже.
— Ладно, — согласился сержант, — передам. И за подарок спасибо. — Бутылка исчезла под кителем следом за сигаретами. Отвлечь Франца обедом не удалось, но попытаться стоило. — А вон лейтенант, — махнул он свободной рукой в сторону окна – одной придерживал сидр, — поговори с ней, она точно поможет.
Из окна можно было заметить молодую женщину с рыжими волосами, забранными в тугую длинную косу. Собственно, с ракурса Франца и было видно эту самую косу да частично спину и плечи – остальное скрывала палатка. Женщина копалась в ящике с инструментами, поставленном на шасси вертолёта, придерживая ящик коленом. Сержант, имя которого Франц даже не удосужился прочесть на нашивке, с облегчением ретировался из медсанчасти и подбежал к рыжей.
— Ну, раненый, всё-таки… ходить трудно… — доносился его голос сквозь приоткрытое по случаю жары окно. Женщина сердито звякнула ключом, потом, видимо, сжалилась. После короткого разговора она с грохотом захлопнула ящик и вошла во времянку, не утрудившись прикрыть дверь.
— Ну? — Девушка – это оказалась молодая девчонка, лет двадцати-двадцати пяти из тех, кто останавливает на скаку толпу коней, не вылезая из горящей избы – подбоченилась и прищурилась на Франца. — Тут, говорят, моя помощь кому-то нужна?
— Здравия желаю, товарищ Добролюбова, — сказал Франц. Кто-то снаружи всё-таки дверь им захлопнул, наверное, чтобы не мешали голоса. — Попрошу Вас присесть, нас ожидает долгий разговор на тему Вашей работы. Дело касается дипломатической миссии в целом. Не поделитесь, насколько хорошо идут успехи Вашей группы в этом направлении? — Он, на удивление, говорил с лейтенантом на равных, без привычных донжуанских ужимок и лести. К ней он относился как к товарищу. Впрочем, к Машеньке все так относились. Попробуй кто-нибудь отнестись иначе – мигом отправился бы в медсанчасть: нрав у неё был крутой, удар крепкий, но зато душа добрая.
— А чего я, — пожала она крепкими плечами, плюхаясь на стул, жалобно заскрипевший, — всё в отчёте. Мы в город летали, бургомистр нас и на порог не пустил. Японцев, впрочем, тоже. Местные не шибко стремятся сотрудничать, воспринимают нас как потенциальную угрозу, что логично. Готовят дипломатов из какой-то высшей инстанции, собираются прямо к Совету Четырёх направить – это у них местное правление – но пока тихо всё. Вы, кстати, уже слышали, что у них тут конституционная монархия? И про народные восстания. Недавно бунт подавили, взяли нескольких дворян, заговорщиков. В общем, своих проблем хватает, а тут мы. Ну, а у вас как дела? Пропали, всех на уши подняли, товарищ командир извёлся весь.
— У нас появился отменный вариант подняться в глазах населения. По крайней мере, одно крупное поселение нам отныне более чем доверяет, — довольно сообщил Франц, протягивая товарищу Добролюбовой кружку крепкого красного ягодного чая. Себе заварил чёрный кофе. 
— Спасибо, — товарищ Добролюбова приняла кружку и с удовольствием хлебнула чаю, ничуть не смущаясь тем фактом, что он горячий.
— Наша доблестная советская армия смогла избавить местных от нападок бандитов и кулацкого семейства, которые также наводили ужас на прочие деревни, города и посёлки. Слухи расходятся относительно быстро, но... Нужно создать агентурную сеть. Собрать человек двадцать личного состава и заслать в самые крупные города. Чем лучше разговаривают на местном суржике, тем быстрее войдут к местным в доверие. Под прикрытием устроятся работать в торговые ассоциации и пабы. И ещё двух или трёх бойцов лично под мой контроль, — продолжил Франц, параллельно набирая телефонный номер. Он попросил привести к нему Марьяну и Агнес. Пока Франц говорил по телефону, Машенька пила чай, шумно отхлёбывая и постукивая по полу ногой в сапоге сорокового размера. — Их будем выдавать за аристократов из дальнего царства. Они должны будут суметь пробиться в доверие к виконтам и иже с ними, что выше по пищевой цепи. Все группы обязаны собирать каждый слух и каждую зацепку, при этом вбрасывать уже нужные нам идеи и распространять их. Основной рычаг давления – мирное население, рыцарство и наёмники.
— Ну, в нашей доблестной советской армии я и не сомневаюсь. Это то самое поселение, где застряли товарищи Борнштейн, Рогожин и Селиванов?.. — Машенька позвенела ложкой, размешивая сахар, и сообщила: — Так, создана уже. Несколько сотрудников уже приступили к работе, Савельев постарался, а у него приказ сверху. Меня не отправили, правда, сказали, слишком приметная.
— То сбор информации для товарища генерала. А это – лично для меня. Не путайте. Одна пташка напела мне на ушко, что готовится нечто нехорошее, и это «нечто» как раз для нас. — Франц демонстративно отодвинулся от стола и, расстегнув несколько пуговиц на рубашке, указал на раны. — Я сам себя не смогу в ближайшее время защищать. Полноценно, по крайней мере. Поэтому в случае моей смерти прошу Вас скооперироваться с моими коллегами вместо меня.
— Скверно, — заключила Машенька, оглядев ползущие красными пятнами бинты, таким взглядом, будто всё ещё копается в стальном боку вертолёта. — К фельдшеру надо.
Франц, не ожидавший такой подставы помимо Октябрины ещё и от неё, угрюмо застегнулся обратно: Машенька соблазняться голым торсом не желала ни в какую, пришлось капитулировать.
Наконец, в сопровождении двух солдат, вошли Марьяна с Агнес. Последняя после еды даже подобрела, и уже не обещала поминутно убить всех подряд. Она с любопытством оглядывалась по сторонам и сыпала издёвками, но уже вполне добродушно. В целом, приспосабливалась она быстро. На Агнес товарищ Добролюбова тоже прищурилась, но уже по-матерински ласково. Похоже, разбойница пришлась ей по душе, а вот на Марьяну Машенька поглядела уже холодно.
— Солдат?.. Да какой же ты солдат, ежели разделся до рубахи! Да тебя первая же стрела прикончит! И куда ты подевал свой меч, колбасу им резал, затупился?.. У-у, миграция кабанов, — переключилась она на товарища Добролюбову. — Вот эта девка тебя одной левой уложит, особо не напрягаясь! Солдат… — Разбойница подскочила к окну и уселась на подоконник, болтая ногой. — Слышь, рыжая, выпить не хошь? А то ото всех этих мужланов уже колбасит.
— Вечером, — согласилась Машенька, аккуратно поворачивая кружку и отсеивая чаинки от настоя.
— Замётано, — обрадовалась Агнес.
— Господин звал нас, мы пришли, — поклонилась Марьяна, стоя посреди комнаты и слегка улыбаясь. — Готовы служить господину.
Разбойница фыркнула – мол, что с этой взять.
— Знакомьтесь, Мария. Та, что наглее и злее – Агнес. В Ваши задачи войдёт внедрение её к наёмникам или бандитам, на Ваше усмотрение. Марьяна же станет нашим первым билетом к аристократии. — Франц повернулся в сторону «жены». И если выражение лица при этом оставалось демонстративно безучастным, то в глазах промелькнула радость при виде Марьяны. — А тебя мы будем учить не только вести себя как богатая, но и быть богатой. Придётся потерпеть ежедневные лекции по каллиграфии, экономике и пару уроков социологии.
— Господину должно быть известно, — учтиво поклонилась Марьяна, — что нас с сестрой обучали наукам. В том числе, каллиграфии, социологии и бухгалтерии. Без этого было бы невозможно удержать хозяйство. Господину будет угодно, чтобы я продемонстрировала свои навыки? Если да, то я готова. Мне потребуется перо, чернильница и пара листов бересты, лучше белой.
Агнес раздражённо закатила глаза и запустила в помещичью дочку скрепкой.
— Бесхребетная лицемерная потаскуха, — ёмко выразилась она. — Отправьте меня поскорее к бандитам, пока я тут не заблевала весь ваш заморский стан. Меня от неё тошнит.
Марьяна не сочла нужным реагировать, а разбойница проиллюстрировала свои слова красноречивым «бе-е-е», сунув два пальца в рот и инсценируя приступ рвоты.
— Нет необходимости, однако занятия пройдут на углублённом уровне. Я хочу убедиться, что всё пройдёт как по маслу, иначе мы можем лишь усугубить ситуацию. Там, где тонко – там и рвётся, — ответил Франц, вставая из-за стола и направляясь к окну, где устроился рядом с метающей взглядом молнии Агнес. — Можете считать меня безумцем, но в наших руках судьба не одного мира. А сразу трёх. Будет тяжело, многие ночи пройдут бессонно и тревожно, и не каждый из нас сможет дойти до конца, я в том числе. Главное – помните одно. Победа будет за нами.
Франц испустил тихий облегчённый вздох, в стремительном круговороте событий долженствующий казаться роскошью. Следующий день обещал быть не легче предыдущих. Очередной долгий, тяжёлый день… Так он размышлял, и оставалось только верить в лучшее.
— Товарищ Добролюбова, можете идти. Агнес, Марьяна... Тут как хотите. Остаток дня я намерен решительно не делать ни хрена полезного.
— Наш господин очень мудр, — исключительно любезно заметила Марьяна. Товарищ Добролюбова со стуком поставила на стол пустую чашку и кивнула с облегчением.
— Ладно, пойду уже. У меня ещё вертолёт там распотрошённый стоит. Барахлит синхронизатор… — И Машенька удалилась, небрежно распахнув ударом ноги многострадальную дверь, которая стукнулась о стену. Марьяна же сделала доблестную, но в целом безнадёжную попытку вразумить ощетинившуюся Агнес, у которой даже волосы на голове, казалось, воинственно топорщились:
— Господин – учёный муж, знает многие науки и владеет волшебным конём. Видишь, как нам повезло с мужем.
— Чё?! — распахнула карие глазищи разбойница, вскидывая голову.
— Конечно, — мягко, но, тем не менее, непреклонно продолжила Марьяна. Она говорила как строгая мать с неразумным ребёнком, и при других обстоятельствах это могло бы выглядеть довольно забавно. Но не сейчас. — И, несмотря на то, что мы друг другу не нравимся, нам всё равно предстоит породниться, а значит – разумно будет перестать браниться и наладить контакт.
— Ну уж, ни за какие коврижки! — отрезала Агнес и зло обернулась к подошедшему Францу. — Ты, знаешь, что. Эта корова может сколько угодно лизоблюдничать, но я-то вижу её насквозь. И тебя тоже. Сколь бы велеречиво ты ни болтал, а меня тебе не обмануть. Я тебя вижу, всадник на волшебном коне. — Разбойница подалась вперёд, сверля Франца взглядом. — Всю эту пафосную требуху о спасении мира можешь оставить дуракам, которых ты убедил в своей честности. Но я – вижу прекрасно, что ты преследуешь исключительно шкурные интересы. Или, — Агнес презрительно усмехнулась, обхватывая колено руками и тем самым вновь разрывая дистанцию, — мне тоже продолжишь петь, какой ты на самом деле добрый и благородный?.. Ну, давай. Послушаю. Люблю слушать, как люди врут, и как пытаются убедить меня в собственной искренности. Или, может, раскроешь карты? Скажешь честно, что плевать ты хотел десять раз на все миры вместе с их обитателями? Я тебя тогда даже зауважаю. Отчасти. Можешь не отпираться, свой своего всегда узнает, ты такой же разбойник, как и я, только я это признаю, и не играю в героя.
Марьяна только вздохнула.
— Я спасаю миры исключительно ради себя, — Франц не утратил показного спокойствия, но его выдал очередной глоток кофе, слишком поспешный, и оттого неловкий. — Только запомни вот, что, Агнес. Речь сейчас идёт вовсе не о том, что мы героически намерены спасать всех и каждого, вытаскивая из лап смерти даже трижды никому не нужную жизнь. — Он обхватил своими тонкими пальцами подбородок разбойницы, впиваясь ей в глаза ледяным взглядом психопата. — Крайне тяжело наслаждаться жизнью и наращивать собственные силы, разбрасываясь деньгами, когда кругом война, разбойники, чума, конченые начальники и прочие проблемы. И поверь, тебе не нужны слава и богатства, когда вокруг будут лишь гнилые, заразные трупы. Я понятно объяснил свою мотивацию? — Франц стиснул щёки Агнес с силой, каковой злая Машенька обыкновенно закручивала вертолётные болты. — Я не герой. И ты можешь меня им не считать. Но зато теперь я твой прямой начальник и хозяин, хочешь ты этого или нет. Или мне стоит повторить опыт как с Марьяной? Думаю, она будет не против одной акции для перевоспитания.
Разбойница дёрнула головой, высвобождаясь и с вызовом глядя на Франца. На лице остались красные следы.
— И это всё, что ты можешь? — презрительно бросила она. — Угрожать и насиловать? Даже у моего сраного ублюдка-папаши хватало мозгов на дипломатию, а тупее моего папаши только Кильдиш Хромой, которому ты свернул шею. Убил блаженного, что и немудрено, со слабыми ты, как я погляжу, небывалый храбрец. Или дурачка убить, или девку изнасиловать. У вас с папашей, выходит, много общего. — Агнес, не прерывая визуального контакта, расстегнула рубаху, совершенно без стеснения демонстрируя упругую маленькую девичью грудь, а на ней – чудовищные рубцы от неоднократных ожогов. Как будто тыкали много раз поленом из костра, позволяя ранам поджить и растравляя их, как только слегка утихает боль. — Видишь? Он тоже любил мучить девиц. Что, не желаешь продолжить веселье, раз уж твой тупой дружок его грохнул (туда ему и дорога)? Давай, вперёд. Я тебя не боюсь.
— Дипломатией занимаются люди, которые знают про неё больше меня. Я могу быть кратно хуже твоего отца, но моя основная задача – сделать так, чтобы люди, подобные тебе, могли увидеть завтрашний день, — прошипел Франц, и вдруг... успокаивающе положил голову на макушку Агнес, поглаживая её по плечу. — Хочешь доказать, что ты лучше меня? Ты докажешь. И сделаешь всё так, как считаешь нужным. Нужен будет совет? Будет просьба? Я дам и сделаю. И сейчас, какими бы мы ни были, необходимо работать на общее благо. Тебе же будет хуже, когда окажется, что и тебя саму лечить будет некому.
Агнес инстинктивно замерла – наверняка не ожидала такого поворота. Она походила на пойманного в силки дикого зверька – обречённого, загнанного, готового яростно защищаться. А вот как реагировать на ласку – не знала, и совершенно растерялась. Франц избрал безошибочную тактику: даже такой простой трюк заставил разбойницу переключить внимание с отчаянной всесторонней обороны на осторожную задумчивость.
— Я не говорила, что ты лучше меня, — напомнила она, уже значительно тише. — И что ты хуже Эрика – хуже него нет. Я говорила, что ты такой же.
— А что за речи о трупах? — прервала дискуссию Марьяна, которую слова Франца явно озадачили. В отличие от разбойницы, она умела точно выхватывать суть. — Господин говорит о чёрной лихорадке?
Франц обернулся и кивнул.
— Да. В ближайшие несколько суток я смогу разработать первый прототип, по крайней мере, вакцины, которая сможет или остановить, или значительно замедлить болезнь у здоровых и тех, кто на ранних стадиях. Дальше останется лишь разработка лекарства. Но сейчас... Я намерен отправиться отдыхать. В моём состоянии сейчас мало что можно полезного сделать.
Марьяна помолчала, обдумывая ответ.
— А что, эта болезнь такая страшная? — уточнила она. Она тоже устала, и невольно косилась на стул, но воспользоваться им без разрешения ей не позволяло воспитание. — Я слышала разговоры, там и тут, слухи разные бродят. Однако если господину угодно теперь же отойти ко сну, я готова проследовать с господином в опочивальню, отложив все важные беседы на день грядущий.
— Знаете, — произнесла Агнес, — мне тоже не нравится чёрная лихорадка. Я не такая уж паршивая тварь, какой вы меня считаете. Вот только – чем я могу помочь? Я ж ничего не умею.
Франц, негромко вздохнув, сделал очередной довольно неожиданный и совсем не характерный для себя жест. Он прижал к себе Агнес – по-родственному, как отец, нормальный отец, успокаивающий дочурку. И хотя биения сердца не было слышно, теперь можно было предположить, что оно всё-таки у Франца есть. Маленькое, склочное, закованное в толстый слой льда, но есть.
— Мы сможем тебя внедрить к бандитам. Ты будешь достаточно сильна, чтобы постоять за себя, и с тобой мы сможем их контролировать.
— Хорошо… — почти заворожённо прошептала Агнес. От тёплых объятий она, кажется, совсем успокоилась и начала расслабляться в руках, мышцы уже не казались твёрдым холодным железом. — Ладно. Я постараюсь.
Франц тут же отстранился, демонстративно не глядя на разбойницу, слез с подоконника и, театрально приобняв Марьяну за талию, поцеловал в губы.
— А теперь отправляемся спать. Немедленно. Завтра трудный день.
Марьяна охотно влезла за ним в палатку, где с готовностью скинула платье, так быстро, что было удивительно, когда это она успела распустить шнуровку. По пути, не иначе. Девчонка запрыгнула на складной оливковый каремат, где, извернувшись, приняла немного звериную позу, укладываясь на живот и приподнимая бёдра. Ещё и успев облапать «господина» предварительно за разные места, интимные и не очень. Время, проведённое с «женой», безусловно, было приятным, но, в самом деле, пора было спать, ведь больному необходим отдых, а если Франц вознамерился исполнять супружеский долг, то в полном объёме!

Агнес подошла к вертолёту, из недр которого торчал только внушительный Машенькин зад и крепкие ноги в уставных сапогах, и некоторое время наблюдала за её работой.
— Что это? — спросила она, когда измазанное отработанной смазкой веснушчатое лицо товарища Добролюбовой показалось из-под брюха машины, а её рука с ключом на сорок махнула по лбу, отбрасывая рыжие пряди, выбившиеся из косы.
— А?.. Это – вертолёт. — Машенька не глядя со звоном закинула ключ в ящик и распрямилась. — А ты из деревни, да?
— Я из лесу. — Разбойница подошла поближе, осторожно потрогав вертолёт за шасси. Он напоминал уснувшего дракона. — Я таких не видела. И что он делает?
— Летает. — Машенька стащила перчатки, уселась на колесо и достала флягу с водой.
— Тоже волшебный?
— Не-а, — Добролюбова засмеялась. — Никакой магии, только наука. У нас вообще магии нет.
Агнес, поразмыслив, села рядом. Машенька не казалась ей опасной. Про таких людей говорят – открытая книга. Они совершенно не умеют (или просто не хотят?..) врать и притворяться, не способны ни на какую подлость, и потому вызывают невольное доверие, чувство защищённости.
— Откуда вы?
— Мы?.. Далеко-далеко есть такая страна, Советский Союз. Самая прекрасная страна на свете. Там нет безработицы, все живут в мире, и каждый хороший человек может чувствовать себя в безопасности.
— Так решил ваш король?
— Нет, у нас нет королей. У нас власть принадлежит народу, и народ выбирает себе Генерального секретаря, который правит вместе с народом. Вот так вот. — Машенька искоса посмотрела на разбойницу, понимающе усмехнувшись при виде недоверия в карих глазах Агнес, и повторила: — Вот так вот.
— А этот ваш… Дэннер? Он тоже из страны без короля?
— Ага.
— Не может такого быть.
— Это почему ж не может?
— Потому что он не вписывается в твою сказку. Он хуже всех, — отрезала Агнес.
— Почему? — удивилась в свою очередь Машенька. Агнес закусила губу, но она всё равно задрожала. Разбойница уставилась вдаль, вцепившись обеими руками в шасси и вздёрнув подбородок, чтобы горячие слёзы обиды не выкатились из глаз, и Машенька их не заметила.
— Он трус и подлец, — отрезала Агнес, отчего Машенькины зелёные глаза медленно увеличились.
— Селиванов?.. Погоди, мы точно про одного и того же Дэннера говорим?..
— А у вас другой есть?! — вскинулась разбойница, и Машенька поспешно замотала головой.
— Нет-нет. Он такой один… Но, видишь ли… — она помолчала, осторожно подбирая слова, — вероятно, у тебя просто не было времени получше с ним познакомиться.
— И не надо! Я его убью!
— Да погоди. Во-первых, это вряд ли.
— Ты, — Агнес засверкала глазами, в которых от вспыхнувшей злости моментально высохли слёзы, — хочешь сказать, я слабая?!
— Нет, — заверила Машенька. — Хочу сказать, что он сильный. Думаю, ты могла в этом убедиться.
Агнес шумно выдохнула, как лошадь. Машенька была обидно права: тягаться с Владимиром она уже дважды пыталась, и дважды не вышло.
— Раз сильный – и всё равно меня не убил, то он, значит, ещё хуже. Значит, он хотел меня унизить.
Машенька задумчиво почесала затылок, размышляя, как бы подступиться к дикой логике Агнес и притом её не обидеть. В отличие от Франца, товарищ Добролюбова заботилась о людях.
— Если хотел, то почему тогда не остался посмотреть на это самое унижение? — нашлась она. Агнес распахнула глаза. — Да и вообще. Он совершенно не такой человек, чтобы кого-то унижать намеренно. А не убил просто потому, что не хотел.
— Да почему не хотел? — недоумевала Агнес. — Если ему это так просто – чего ж не захотеть?
— Да потому что не такой он человек! — повторила Машенька. — У нас не убивают просто так, когда захочется. А обычно-то и не хочется вовсе.
— Да ну, — прищурилась разбойница. — А этот ваш… Франц? Я видела, как он убивал наших людей в лесу.
Теперь уже Машенька закусила губу, только в большей степени задумчиво, чем горько.
— Ну, Франц, он… отличается.
— От кого?
— Ото всех. Мы… стараемся его лишний раз не нервировать. Вот… к тому же, ваши люди – это ты кого имеешь в виду, разбойников?
— Лесная вольница.
— Пусть так. Но они же убивали людей в деревне. Почему это вашей этой вольнице можно убивать, а защищать от неё крестьян – нельзя? Где справедливость?
— Если бы эти крестьяне хотели, они бы сами защищались!
— Так, они пытались, — заметила Машенька.
— Значит, не смогли. Это право сильного.
— Вот и нашёлся на ваше право сильного более сильный. Тут всё логично.
Агнес примолкла.               

Они втроём сидели на полу лазарета и удручённо молчали. Наконец, заговорила Октябрина:
— Надо бы мёртвых похоронить. Не по-людски это: они там лежат, а мы тут сидим и ничего не делаем.
Дэннер вскинул голову.
— Угу. Надеюсь, у них тут проводят кремации.
Рогожин устало вздохнул.
— Это ж целых два погребальных костра. Сколько времени займёт?
— Сколько нужно – столько и займёт, — отрезал Селиванов. — Лучше мы их сожжём сейчас, чем позволим вирусу распространиться.
— Долго, — тихо сказал Даня.
— А сейчас мы, прям, сильно торопимся, сидя на месте, — справедливо заметила доктор Борнштейн. — Давайте, товарищи, подъём. За работу.
— Ты-то куда? — смерил её критическим взглядом Дэннер. — Ты ж на ногах не держишься.
— Тебя спросить забыла, — огрызнулась доктор. Вид у неё, и в самом деле, был отнюдь нездоровый, но она решительно поднялась, пошатнувшись и игнорируя недомогание. — Пошли, давайте.
К утру управились, наконец, с кострами. Значительная часть времени ушла на уговоры – местные ни в какую не желали проводить обряд вот так вот, просто, без подготовки. Дэннер пустил в ход убедительный аргумент об угрозе заражения, и дело пошло. Брёвна таскали всем миром, явился даже хмурый Игнат, присутствием чужаков недовольный, но вынужденный с ними сотрудничать. Все стояли у костра, провожая убитых со страшными рваными ранами в последний путь.
— А говорила – вылечит… — внезапно донеслось из толпы. Октябрина не обернулась, но глаза у неё подозрительно блеснули. Может, просто дым попал. Густой смолистый дым с отвратительным сладковато-железным запахом горящей плоти, от которого Владимир старался держаться подальше. Рука снова затряслась, и он поспешно сунул её в карман куртки.
— Ага, слушай их больше!
— Зря только ей поверили…
— Не обращай внимания, — прошептал Дэннер, обнимая Октябрину за плечи. — Они просто боятся.
Она не отстранилась, но и не ответила, продолжая стоять неподвижно с застывшим, будто неживым лицом.
Пока к ногам не шлёпнулся камень.
— Чего молчишь, ведьма? Али сказать нечего?
— Отвали! — крикнул Форх и ударил бросившего по руке. — Не тронь бабу, не виноватая она!
— А кто виноватый? А? — метатель камней попытался было отвесить Форху оплеуху, но мальчишка ловко увернулся.
— Сказано ж вам, зверь напал!
— А ты следы видал того зверя?.. Говорю же, это она хворых извела, ведьма проклятая!
— А может, на костёр её, с ними вместе? Поглядим, сгорит, али нет!
Ситуация накалялась. Рука Владимира скользнула к пистолету, обхватила тяжёлую рукоять.
— Не надо. — Октябрина положила ладонь ему на предплечье. Голос у неё дрожал, но она, вопреки ожиданиям, не плакала. — Ты что…
— Это она хворь наслала! Точно, она!
Вокруг чужаков образовалась мёртвая зона, люди отступали. Дэннер с Октябриной и Рогожиным оказались пустоте в плотном людском кольце.
— Да вы с ума, что ли, посходили… — начал Даня и умолк, когда второй камень врезался ему в голову. Рогожин рефлекторно ухватился за ушибленное место, и меж пальцев побежали красные ручейки.
— Хватай ведьму!
— А ну! — рявкнул Дэннер, стреляя в воздух. Крики будто выключили. Повисла гнетущая тишина, а Владимир шагнул вперёд, закрывая Октябрину собой, и отчеканил: — Кто её тронет – тысячу раз пожалеет, что на свет родился. Не позволю. Хотите её убить – для начала придётся прикончить меня. Доступно излагаю? Что? Подходи, кто первый! Всех уважу! — Дэннер оглядел толпу сурово сверкнувшими зелёными глазами. Всё-таки пистолет у него в руке сдерживал людей.
— Пошли, — шепнул Форх, протолкавшись к ним и вставая рядом. — Пока они не опомнились.
Дэннер одной рукой обнял Октябрину, второй мальчишку, и первым направился в кузницу. Толпа расступалась перед ними. Рогожин, подумав, сдвинул предохранитель и прикрывал с тыла.
Никто не осмелился бросаться камнями вслед.
В доме Октябрина вырвалась, стрелой взлетела на чердак и там кинулась на пол, безутешно разревевшись. Рогожин поставил чайник и опустился на скамью.
— Я теперь, наверно, с вами пойду, — сказал Форх. — Мне податься больше некуда.
— Я думал, ты нас ненавидишь, — сказал Даня, осторожно прижимая платок к ране на голове. Светлые кудри слиплись от крови.
— Это за что же?
— Ну, Дэннер ведь обещал тебе, что ты помещицу убьёшь. А её Франц застрелил. Получается, обещание не выполнено.
— Дурак ты, — сказал Форх, наливая в тазик воды, чтобы Рогожин мог умыться. — Он же и не стрелял. Уговор был такой, что мы с ним друг другу не мешаем. А помещица… ну, померла, и хорошо. Чего уж теперь.
— Тук-тук. — Владимир поднялся по скрипучей лесенке, подошёл и сел рядом. Некоторое время прошло в молчании, Октябрина ревела, он машинально вертел в руках зажигалку. Наконец, заметил: — Мальчишка прав, это не твоя вина.
— Моя, — глухо донеслось из-под прижатых к лицу ладоней. — Я их оставила одних. Я! Я должна была за ними приглядывать…
— Ну, а эта роженица тогда умерла бы? — логично уточнил Владимир. — Ты не можешь быть везде и разом.
— Всё равно... — Октябрина подобрала ноги и уселась, обхватив себя за плечи. — Это мой долг, понимаешь...
— Конечно, понимаю. — Владимир откинулся назад, опираясь ладонями об пол, и сочувственно покосился на доктора. — Но есть один нюанс. Формально – ты выполняла свой долг, спасая ту роженицу. Значит, пост не покидала, просто сместила фокус в сторону экстренного. Соответственно, таким образом действуя строго в рамках протокола. А вот, кто действительно виноват, так это я.
— Ты-ы?!..
— Именно я. Потому что именно я знаю об угрозе больше вас всех, вместе взятых. — Владимир вдруг резко подобрался и повернулся к Октябрине, сверкая глазами. — Оставь, наконец, ваши с Францем сладкие иллюзии, — проговорил он совсем другим тоном, холодным, сухим и жёстким, как замёрзший труп. Нервы у него, видимо, сдали. — Спасения нет. Хоть ты что делай, хоть на ушах стой – нет его, понимаешь, не-ту! Подопытные выкажут тебе отрицательный анализ, а потом – кинутся рвать глотки. Ты понимаешь, или нет, что пациенты твои изначально были обречены? Как и их охрана, как и мы все. Ты можешь наши имена не запоминать – нет нас уже! Я отправлю отчёт, и сюда направят ядерный удар. Мы все – тени Хиросимы. Или безумцы с чёрными глазами.
Он отвернулся к стенке. Октябрина поглядела на него – и вдруг подалась вперёд, как была, на коленях, обнимая Дэннера за плечи.
— Не надо, — сказал он, но почему-то не отстранился. Октябрина прижала его, как ребёнка, уткнувшись носом в тёмную медь волос.
— Ну и ладно. Выпьем по стаканчику перед смертью? Чур, ты угощаешь.
Они так и сидели, обнявшись. Время растянулось, истончилось невесомой нитью. И не было ни слов, ни мыслей.
— Значит, это конец? Все эти люди умрут? И Форх… и Даня, и Франц, все-все? И тот малыш, который вчера родился… — Октябрина сглотнула вновь подступившие слёзы. — Так же нельзя… ты точно уверен?.. Дэннер…
А Владимир боялся шелохнуться, боялся даже дышать, лишь бы не сбросить её руки, таким уютным мягким теплом лежащие не плечах. Она была похожа на маленькую птицу, доверчиво севшую на ладонь, и он затаил дыхание, краешком улавливая кружащий голову запах лаванды и парного молока, в который вплетались острые сухие ленты антисептиков и древесная тяжесть дегтярного мыла, боясь вдохнуть его полной грудью, хотя так мучительно хотелось. Он бы тысячу раз согласился умереть вместо неё, вместо них всех! Только бы они жили. Только бы они продолжали дышать – столько, сколько им природой отмеряно, жили! Любили, трудились, воспитывали детей… если бы только у него была такая возможность – поменять свою жизнь на их. Её тёплое – ещё живое – дыхание, стук её сердца под защитно-зелёной грубой тканью гимнастёрки пробуждали в душе давно забытые и погребённые чувства, которые он так старательно гасил пятнадцать лет. И Дэннер осторожно ловил их, эту тёплую и трепетную щемящую нежность. Нежность, в которой растворялось желание.
— Побудь со мной, — просто попросил он. — Не оставляй меня. Хорошо?
— Конечно.

Примерно с восьми до двенадцати утра Францу пришлось в ускоренном темпе заниматься научной работой. Проблема заключалась в отсутствии времени, данных и ресурсов. Информации по Морене не было не только у Гейсека – её уже много лет не существовало в принципе. Если только у Кеттера, но про Кеттера Франц ничего не знал, а из совершенно поверхностного рассказа Дэннера нужную информацию не добыть. Он, кажется, что-то упоминал про искажение реакции каталазы, да только какой от этого прок? Где живёт вирус? Чем питается? Как мутирует?.. Ответов не было.
Савельев, разумеется, ждал результатов, но он же не дурак, чтобы требовать их сию секунду.
— Итого, ха, летальность вируса потенциально... Ха, снизилась на пятнадцать процентов... До применения и, мх, после...
Франц полагал, что вопрос, кто там балуется под столом, заставляя его на каждом предложении томно вздыхать и прерываться на полуслове, интересен хоть кому-то, помимо него самого, но товарищи, как назло, любопытства не проявляли. Собственно, как и не верили словам, что логично.
— Откуда такие сведения? Вы же не проводили опытов. Пока что, всё только в теории, и данных недостаточно. — Молоденькая медсестра покрепче обхватила расползающуюся стопку амбулаторных карт, неодобрительно поглядывая на стол, снаружи закрытый фанерным щитом, а потому скрывающий, что же под ним происходит, хотя догадаться и не трудно. — Я так-то зашла у всех анализы взять на плановое обследование, и было бы неплохо, если бы Вы, товарищ, прервали ненадолго свои крайне важные дела и прошли со мной в процедурную. Кроме того, пора делать Вам перевязку.
— Потому что я не утверждаю цифры без, мх, доказательной базы, — недовольно буркнул Франц, потирая переносицу. Медсестра вошла не вовремя, и особенно раздражала неудобными вопросами. — Ваш руководитель, мх, товарищ Одинцова, видела результаты работы вакцины. В «тепличных» условиях. Вы сомневаетесь в, ха-х, аналитических способностях Вашего руководителя?
— Я ничуть не сомневаюсь в Вашей удивительной самоуверенности, — не осталась в долгу девушка, сурово сведя светлые брови. — О ней и так уже ходят легенды: учёный из СССР вознамерился в одиночку победить самое страшное и смертоносное оружие в истории человечества, и заявляет, что сделал это за пару часов, без отрыва от производства новых граждан нашей великой Родины. Пройдёмте на перевязку.
— Вы сильно преувеличиваете. Это не полноценная вакцина, не лекарство, ни тем более панацея от той заразы, с которой мы имеем дело. — Франц злился всё сильнее, и уже готов был выложить все карты на стол, рассказать насколько безнадёжны дела на самом деле, но вместо этого только встал из-за стола, натягивая штаны, схватил кипу документов и накинул халат. — Бинты мне уже сменили, нет необходимости. А теперь попрошу меня оставить и отправиться по своим дальнейшим делам, у меня ещё очень много работы.
Все эти банки, склянки, чашки Петри – всё в глазах уже плыло, но работу нельзя было останавливать ни на минуту.
— Мне надо взять у Вас кровь. Товарищ Гейсек!.. — медсестра обернулась вслед, но Франц уже ушёл. — Конечно, если в чужом мире подхватил заразу – ни в коем случае не выдавай, пусть всю группу выкосит, дело-то житейское. Вот, отправят его в изолятор, когда я кровь не принесу – будет там важничать… — Девушка сердито плюхнула карты на стол, из-под которого на четвереньках как раз выползла Марьяна.
— Пошли со мной, — махнула ей медсестра. — Анализы сдашь. Только не дыши на меня…
Марьяна послушно засеменила следом.
— В чём дело, Аня? — встретил их в коридоре Савельев, который направлялся по своим делам.
— Да вот. Кровь сдавать отказываются.
— Кто? Гейсек? Ну, вызову его сегодня в кабинет, там и возьмёшь.
— Угу… — обиженно бурчала Аня, шагая по коридору, — я к нему по-человечески – раненый всё-таки, сама пришла, можно подумать, у меня дел мало, бегать за ним... А он – вот так вот! Что делать, Андрей Константинович? Не ловить же как маленького за ручку, взрослый человек, сам должен понимать! На… — она машинально покосилась на Марьяну и вовремя прикусила язык, — ерунду всякую время есть, а на безопасность, видите ли, нету.
— Разберёмся. Ты, Анечка, вот, что. Забудь про Гейсека, и уж окажи мне услугу, поймай Селиванова. Как только он явится, собери с него всё, что только можно. Кровь, мочу, спинномозговую и семенную жидкость, слюну, ДНК, микрофлору изо всех мест организма – всё.
Аня поперхнулась и даже остановилась, распахнув зелёные глаза.
— Это как это… простите… я буду у него семенную жидкость собирать?! Товарищ командир!..
— А как вы, медики, это делаете, так и будешь, — невозмутимо ответил Савельев и похлопал медсестру по хрупкому плечу своей большой ладонью. — Это предельно важно. Мне нужен биоматериал. Надо, Анечка, миленькая моя, надо.

Франц щёлкнул диктофоном.
— Запись номер... сто девяносто восемь. Болезнь в тепличных условиях длится уже более восьми часов, эффективность препарата в шести из восьми образцов не превышает одной сотой процента. Болезнь сдаёт позиции только перед непосредственной смертью подопытного. В двух остальных случаях была оказана экстренная помощь, подопытные крысы смогли выжить, но повреждения ЦНС были необратимыми. Если увеличение дозировки препарата не приведёт к должному результату, у меня останется последний шанс. Вывести антидот из самой болезни.
Время тикало неумолимо быстро. Франц поставил ещё несколько типов комфортной и некомфортной среды для вируса, однако симптомы оставались неизменными: крысы становились агрессивными и умирали. Либо не умирали, не снижали когнитивные способности, и просто заражали других крыс. Всё как обычно. Франц с досадой швырнул диктофон в ящик и отправился на склад. В то же самое время шлагбаум на КПП автоматически отъехал, пропуская защитно-зелёный Омакс с внушительными багажными сумками по бокам, на котором ехала фигуристая женщина в штатском, а точнее, в обычной, не уставной экипировке. Мотоцикл затормозил под брезентовым навесом, рядом с Уралом, а всадница стащила шлем, рассыпая по крепким плечам водопад иссиня-чёрных волос.
— Где командир? — бархатным грудным голосом осведомилась она и прикурила, но тут Савельев подошёл сам. — О, вижу.
— Добро пожаловать, доктор Гарсия. — Андрей Константинович крепко пожал ей руку, после чего женщина заоглядывалась, внимательно изучая присутствующих.
— А где Дэннер?
— Надеюсь, что в деревне, — вздохнул Савельев, и женщина кивнула.
— Как всегда. Я готова приступать к работе, если скажете, где у вас тут лаборатория.
— Дважды налево, увидите медсанчасть. И не нарвитесь там на Франца, он всю душу вынет.
— Моя душа давно продана дьяволу, — засмеялась доктор Гарсия и попросила мужчин помочь с разгрузкой оборудования. К счастью для неё, Франц к тому времени уже дошёл до склада.
Завскладом новому назначению не особо радовался – ещё бы, тут под носом целый новый мир, а заставляют целыми днями копаться в накладных. Разве ж так можно с людьми поступать?..
Выдавать Францу поперёк приказа боевое оружие он наотрез отказался, даже за местную кислую брагу, которую тот умудрился стянуть из амбара в деревне, и уже схватился за рацию, намереваясь доложить о нарушении порядка. Пришлось капитулировать. Побродив немного и так ничего и не придумав, Франц пришёл к выводу, что проще стащить винтовку, но со склада его уже выставили. В целом, оружием  можно разжиться и у Владимира, если совсем припечёт.
Он забрался в вертолёт уже в гражданском, потащив с собой сумку с местной одеждой. Савельев подтвердил по рации, что разрешает Францу лично забрать товарищей.
— Дэннер, это Гейсек, как слышно, приём?
— О, привет, — моментально отозвался Владимир, правда, каким-то подозрительно тусклым голосом. — Не хочу тебя огорчать, но у меня тут плохие новости, больные исчезли. Убили охрану и сбежали. Планирую выследить в лесу, вот только это не так легко, как с разбойниками получится.
— Что значит – планиру-ю?! — возмутилась на фоне Октябрина. — Здравствуйте, Франц. Я тоже иду, это мои пациенты, и ты не имеешь права мне запрещать!
— Имею право, и даже полномочия, — невозмутимо отпарировал Дэннер и, судя по шуршанию, отодвинул доктора в сторонку. — Мы тут в кузнице… Доктор! Доктор, твою мать, стой!.. Чёрт.
Рогожин чуть половицы носом не пропахал, когда мимо, на ходу подхватывая куртку и сумку, пронеслась Октябрина и вылетела за дверь.
— Ты куда?! — выскочил он следом. Она обернулась на ходу.
— Скажи Дэннеру, что со мной всё будет хорошо! Я к Милане!
— Ага, и теперь вас вместе на костре сожгут, вместе ж веселее, — пробурчал Рогожин и обречённо уселся на крыльцо – его мутило после удара по голове. Скрипнула калитка – Октябрина умчалась. Из сарая появился Форх.
— Куда это она?
— Сказала, к Милане.
— И ты отпустил её одну?
— Да у неё ж огнестрел.
— Так нельзя, — покачал вихрастой головой мальчишка. — Я пойду с ней, а ты отдыхай.
— Отлично. Просто великолепно, — проворчал Франц, и вдруг взорвался: — У этих дегенератов была одна-единственная задача! Охранять подопытных! Ладно, значит идиотам идиотская смерть. — Он выругался. — Я буду с минуты на минуту. Отставить поиск подопытных, с ними разберутся оперативные группы. Выдвигаемся на север, в сторону японцев, я хочу проверить одну гипотезу.
— Они не виноваты, — тихо проговорил Селиванов. — Они не знали, на что способна Морена, а я знал. Если кто и виноват, то только я. А группу я сейчас отправлю, я допустил ошибку – мне и исправлять. К тому же, та группа нужный протокол знает. Жду.
Он отключился и опять достал всё тот же передатчик. Ответили мгновенно.
— Твою мать, Володя, — донёсся бодрый женский голос, — тебя за смертью посылать.
— А я за тобой как раз, — отпарировал Дэннер. — Ну, опустим лирику, слушай мою команду. Сейчас бросаете все дела и дуете в лес на пятой передаче, координаты лови. Как говорят американцы, CBRN.
— В рот мне ноги из кожи молодого дерматина! Всё-таки подтвердилось?
— Ещё как.
— Значит, этот урод всё-таки здесь?
— Наверняка. Но это не точно. Трое, скорее всего, направятся в бывшее разбойничье логово, его на картах увидишь, которые я тебе пришлю. И ещё: охраняйте нашу сотрудницу, а лучше – притащите её за уши куда-нибудь в безопасное место и закройте как следует, чтобы не сбежала. Она следом побежит. И докладывайте обо всём, понятно?
— Мне понятно, что мы лезем в очередную задницу, — хмыкнула его собеседница.
— А ты разве в претензии?
— Категорически нет. Задницы я люблю. Как поймаю – ликвидировать?
— Одного оставь, на опыты.
Передатчик помолчал.
— Всё-таки не теряешь надежды?
— А я её никогда не терял. Иначе бы там – нипочём не выжить. Ладно. Приступайте.
— Ни пуха, — отозвалась женщина и отключилась. Владимир уселся на крыльцо, потеснив угрюмого Рогожина, и принялся ждать Франца.
И Франц явился. Злой, растрёпанный и до сих пор не вооружённый.
— Живой, значит, и хорошо. Октябрина, как я понял, понеслась играть дальше в деву Марию? Мать Терезу? Ладно хоть не в Робина Гуда. — Франц потёр переносицу, демонстративно не глядя на Дэннера. — Ладно. Пакуй вещи. Нас ждёт марш-бросок на двадцать километров. Прибудем к месту назначения ближе к ночи.
— В Робина Гуда тут играю только я, вакансия занята, — мрачно отозвался Владимир, гася окурок о скрипучую деревянную ступеньку и поднимаясь. — Пошли. Всё лучше, чем на одном месте торчать.
Всё-таки Октябрине безопаснее будет без него. Перед внутренним взором вспыхнул вот такой же пасмурный день, только не летний, а холодный, снежный, ноябрьский. Угрюмое здание старого завода с огромными цехами, где навеки замерли уснувшие станки, пустыми гулкими коридорами, по которым вольно гулял сквозняк. Торопливые шаги по волглой бетонной крошке, по бесконечным брошенным помещениям. Тяжесть автомата и болезненно и стремительно ускользающие секунды. Осознание, как уходит время, утекает, убегает, уносится...
И дверь в окончании коридора, добротная стальная дверь с крепким засовом, как будто бы там, внутри, заперт опасный дикий зверь. Тот, что не должен, ни за что на свете не должен вырваться на свободу. Иначе – конец всему.
Канистру с маслом, одиноко стоящую возле двери, и на ней – прижатую именным пистолетом короткую записку.
«Сделай правильный выбор».