Крылья Акварели

              Много лет спустя, когда жители городка на берегу Белого озера уже перестали удивляться тому, что у их художницы Аглаи нет возраста, и она ходит босиком даже в январе, старухи всё ещё рассказывали внукам историю о том, как однажды летом ветер научился любить. Случилось это в эпоху, когда небо было выше, трава зеленее, а люди ещё помнили сны наизусть.

              Аглая появилась, в городке никто, не помнил когда. Одни говорили, что она приехала с первым пароходом в конце мая; другие — что выросла из земли на том месте, где дождь встречается с солнцем; третьи, клялись, что видели её детский портрет на стене заброшенной церкви, и на портрете она держала в руках ветку, которая шевелилась без ветра.

              Сама Аглая не отрицала и не подтверждала ничего. Она просто жила и любила рисовать ветер. Не пейзажи, не портреты, не натюрморты с фруктами. Именно ветер. Его движения, его настроения, его ладони, которыми он гладит траву. Она выходила в поле с мольбертом, поднимала лицо к небу, закрывала глаза и ждала. Ветер касался её щёк, волос, кончиков пальцев — и тогда она начинала писать.

              На холстах получалось странное: разноцветные спирали, прозрачные ленты, сотни маленьких завитков, похожих на человеческие руки. Никто не понимал, что это. Никто кроме детей.
— Тётя Аглая, — спрашивала пятилетняя Машенька, — а почему у ветра кудри?
— Потому что он весенний, — отвечала Аглая. — Весенний ветер всегда кудрявый. Он только что проснулся и не успел причесаться.
— А он добрый?
— Очень. Он обнимает всё, до чего дотронется.
Маша верила. Взрослые крутили пальцем у виска. Но картины всё равно продавались. Их покупали те, кто ещё помнил, каково это — чувствовать, а не понимать.

              У Аглаи была мечта — нарисовать летний ветер таким, чтобы он однажды ожил. Не на холсте, а в настоящем мире. Чтобы закружил листву, распахнул окна, принёс запах дальних стран и чьё-то забытое «здравствуй».
— Глупости, — сказал однажды хозяин лавки, где она продавала свои работы. — Ветер рисуют, а не оживляют.
— А вы пробовали? — спросила Аглая.
— Нет, — признался он. — И не буду.
— Тогда откуда знаете?
Хозяин обиделся и замолчал. А Аглая ушла на озеро, села на причал, опустила ноги в воду и стала ждать. Был июль, самый разгар лета. Вода тёплая, небо высокое, пахло кувшинками. Ветер в тот день был ленивый, сонный. Только изредка трогал воду, чертил на ней мелкие морщинки.
— Ты чего спишь? — спросила Аглая у ветра.
Ветер не ответил.
— Разбудить тебя?
Ветер чуть дунул — просто так, без всяких обещаний. Аглая взяла холст, кисти, размешала синюю краску с белой и начала писать. Не торопясь, напевая себе под нос песенку, которую сама придумала. Она рисовала ветер ленивым — пушистым, толстым, со складками на боках, как у кота, который объелся сметаны. Когда закончила, поставила холст на мольберт и отошла на три шага. И тут случилось чудо: с холста подул ветерок. Слабый, едва заметный, но живой. Он пробежал по озеру, поднял рябь, коснулся щеки Аглаи и шепнул: «Спасибо». Девушка не испугалась. Она улыбнулась, убрала кисти и сказала:
— Пожалуйста, приходи завтра, я нарисую тебя весёлым.

              Ветер не пришёл на следующий день. Вместо него пришёл другой — северный, колючий, с дождём. Аглая не стала его рисовать. Она сидела дома, пила чай с малиновым вареньем и ждала.
На четвёртый день ветер вернулся. Тёплый, ласковый, с запахом дальних степей.
— Ты где пропадал? — спросила Аглая.
— Летал, — ответил ветер. — Показывал другому ветру твою картину. Он сказал, красиво. Хочет тоже, чтобы его нарисовали.
— А где он?
— За лесом. Ждёт.

              Аглая взяла мольберт, холсты, краски и пошла за лес. Там, где поле переходило в небо, стоял другой ветер — молодой, быстрый, с торчащими во все стороны прядями. Он пах мёдом и молнией.
— Ты какой? — спросила Аглая.
— Влюблённый, — ответил ветер.
— В кого?
— В тебя. С того самого дня, когда впервые увидел твою картину.
Аглая покраснела. Ветер засмеялся — и на поле зацвели те цветы, которые должны были зацвести только через месяц.
— Так нечестно, — сказала Аглая. — Нельзя смеяться и менять погоду одновременно.
— Могу, — сказал ветер и засмеялся снова.

              Она рисовала его три дня. Не спала, не ела, только пила ключевую воду и макала кисть в краски. Ветер позировал — кружился, вился, замирал, давал себя гладить. Иногда он улетал на несколько часов — приносил с собой кусочки чужих снов, чей-то смех, чей-то поцелуй, чей-то вопрос «ты меня помнишь?».
— Зачем ты это делаешь? — спросила Аглая.
— Чтобы ты знала: я везде. И везде есть любовь. Даже там, где кажется, что только боль.

              Четвёртого дня картина была готова. На холсте — сияющее  кружево, сотканное из золотых и розовых нитей. В центре — едва заметный силуэт, похожий на парня с развевающимися волосами. Аглая не планировала этот силуэт. Он появился сам.
— Это ты? — спросила она у ветра.
— Отчасти, — ответил тот. — Это ты. Твоё представление обо мне. Оно красивее, чем я сам.
— Не говори глупостей, — строго сказала Аглая.
Но ветер уже сорвался   с места, подхватил картину и унёс. Высоко, выше сосен, выше облаков, туда, где лето встречается с осенью, а мечты — с реальностью.
— Верни! — крикнула Аглая.
— Завтра! — донеслось сверху.

              Назавтра картина лежала на крыльце, прислонённая к перилам. Рядом — василёк. И записка, написанная дождём на деревянной ступеньке: «Спасибо. Теперь я самый красивый ветер в мире. Потому что меня нарисовала любовь».
              Аглая повесила картину дома, над кроватью. И каждую ночь, перед сном, ей казалось, что с холста дует тёплый ветерок, гладит её по голове и шепчет: «Спи, художница. Завтра нарисуешь новый мир».

              Прошёл год. Аглая всё так же выходила в поле, рисовала ветер, продавала картины. Но теперь в её работах появилось нечто новое: на каждом холсте, среди спиралей и лент, можно было разглядеть два силуэта. Мужской и женский. Они стояли друг напротив друга, почти касаясь носами.
— Кто это? — спрашивали дети.
— Ветер и его невеста, — отвечала Аглая.
— А где его невеста?
— Здесь, — улыбалась Аглая. — Просто она пока не научилась летать. Но научится. Обязательно.

              И она каждый день рисовала небо, озеро, траву и лёгкие, прозрачные руки, которые гладили её холсты так нежно, что краски начинали светиться.

              В конце лета в городке случилось чудо, о котором потом слагали легенды. На главной площади, в полдень, когда солнце стояло в зените, все жители почувствовали дуновение. Тёплое, сладкое, пахнущее мёдом и далёкими странствиями.
— Что это? — спросил кто-то.
— Ветер, — ответили дети.
— Но ветра же не бывает в безветрие.
— Бывает, — сказала старенькая учительница. — Когда кто-то его нарисует.
И все подняли головы к небу. А там, в зените, кружилась невидимая кисть, оставляя за собой золотой след. И на мгновение каждый увидел то, что хотел увидеть. Кто-то — улыбку умершей матери. Кто-то — руку, которую так и не успел пожать. Кто-то — первый снег, которого ещё не было.
              А Аглая сидела на крылечке, смотрела на эту красоту и улыбалась.
— Красиво у тебя, получается, — сказал ветер.
— Это у тебя красиво, — ответила она.
— Врёшь. Это у нас с тобой вместе.
И они замолчали. Потому что иногда молчание — лучшая речь, особенно когда тебя рисуют акварелью, а ты отвечаешь запахом скошенной травы и обещанием вечности.