Аэлита. Женщина которой трудно отказать. Часть 2

Самолёт набрал крейсерскую высоту, и свет в салоне погасил не сразу, а как-то неохотно — словно лампы сопротивлялись темноте. Где-то в хвосте посапывали пассажиры, и это дыхание напоминало шум прибоя, записанный на старую плёнку. Где-то впереди стюардессы бесшумно развозили кофе, и запах растворимого зерна смешивался с сухим, кондиционированным воздухом.
Профессор читал с ноутбука свежий номер Neurosurgery, но буквы плыли. Сначала он подумал — турбулентность, но понял: усталость брала своё, мутная и вязкая, как старый мёд. Аэлита дремала, откинувшись на его плечо. Вес её головы был почти невесомым, но он чувствовал каждый миллиметр соприкосновения — горячий висок через тонкую ткань рубашки. Он не убирал плечо. Только делал вид, что не замечает, как её волосы щекочут его шею. Пахло от неё всё тем же горьким апельсином и заснувшей безмятежностью — запахом, который не имеет названия, но который запоминает тело раньше, чем мозг.
Турбулентность началась внезапно. Не как обещание в сводке погоды, а как удар снизу — тяжёлый, глухой. Самолёт тряхнуло, и кто-то из пассажиров охнул, словно его ударили в солнечное сплетение. Аэлита открыла глаза. Зрачки расширились, но она не отстранилась. Только замерла, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Профессор подумал: она похожа на кошку, которая услышала шаги за стеной.
Потом через три ряда справа раздался крик. Женский. Испуганный. Тот самый крик, который заставляет чужих людей переглядываться и искать глазами выход.
— Мужчина плохо! Помогите! Есть ли среди пассажиров доктор?!
Голос ломался на последнем слове, и профессор уже знал, что это не просьба — это мольба.
Стюардесса на турецком быстро сообщила что-то по громкой связи. Вторая уже бежала по проходу с медицинской сумкой, и её каблуки издавали частый, сухой стук — как метроном, который считает чьи-то последние секунды.
Аэлита села прямо. Профессор закрыл ноутбук ровно, без суеты, и поднялся. Движения были такими же, как в операционной — никакого лишнего жеста.
— Я доктор, — сказал он ровно. Стюардесса отступила на шаг, пропуская его, и в её глазах мелькнуло то самое выражение, которое он видел тысячи раз: надежда, смешанная со страхом перед ответственностью.
Пассажир — мужчина лет сорока-сорока пяти — сидел в кресле у иллюминатора. Лицо землистое, запавшие глаза смотрели в одну точку, но не видели ничего. Он судорожно хватал ртом воздух, и каждый вдох напоминал всхлип. Лоб покрыт холодной испариной — мелкие капли скатывались по переносице и застревали в уголках губ. Пальцы скрючены, держатся за подлокотники так, что побелели костяшки. Тут же при профессоре его вырвало желтовато-светлой массой в полиэтиленовый пакетик «маечку» — тот самый дешёвый, полупрозрачный, который выдают в любом самолёте мира. Рядом — испуганная жена, что-то лепечет по-турецки быстро, часто, как молитву.
Профессор опустился на подлокотник в узком проходе. Пахло здесь уже не кофе — кислым, больничным, тем особенным запахом, который бывает только при острой нейрогенной тошноте. Привычным жестом взял запястье. Пульс частый, слабый, нитевидный — как будто сердце бьётся не в груди, а где-то далеко, через слой ваты.
— Давление? — спросил стюардессу на английском.
— Не мерили, мы только…
— Помогите уложить горизонтально, голову выше. Ноги опустить.
Сказал это так спокойно, что стюардессы перестали дрожать. Пассажира переложили на два кресла, под ноги подсунули свернутое одеяло — синее, синтетическое, шуршащее. Состояние не улучшалось. Наоборот. Мужчину опять начало подташнивать, он застонал — низко, животно — и побелел ещё сильнее. Кожа приобрела оттенок старого воска.
Профессор на секунду прикрыл глаза. Внутри него что-то щёлкало — раз за разом перебирало диагнозы, исключало, подтверждало. Потом спросил у жены тихо, почти ласково, тем голосом, которым говорят с детьми перед уколом:
— У него была нейрохирургическая операция?
Женщина закивала, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. На губах у неё дрожала помада — дешёвая, розовая, уже размазанная.
— Да. В прошлом году. Шунт… Гидроцефалия посттравматическая. Мы летим в Медиполь на контрольное обследование.
Она сказала «Медиполь» так, будто это волшебное слово должно было всё исправить.
Профессор кивнул. Теперь он знал, что ищет.
Пальцы легко, профессионально прошлись по затылку — под волосами, чуть правее средней линии. Там, где кожа чуть теплее, где волосы растут немного иначе. Нащупал. Небольшое округлое уплотнение под кожей — помпа вентрикулоперитонеального шунта. Силиконовая, мягкая, но сейчас она казалась камешком.
— Помпу прокачивали недавно? — спросил он, не оборачиваясь.
— Месяц назад всё работало, — всхлипнула жена. — Врач сказал, что в норме.
Профессор мягко надавил на резервуар и попытался его продавить — традиционный тест на проходимость системы. Пальцы встретили сопротивление. Слишком сильное, неправильное. Помпа не прокачивалась. Он почувствовал это кончиками пальцев раньше, чем понял мозг: резиновое упругое тело, которое не поддаётся. Как будто внутри застыл цемент.
Выпрямился. Голос стал твёрдым, каким он разговаривал с интернами на сложных обходах — без жестокости, но без иллюзий.
— Шунтирующая система не дренирует ликвор. Развилась острая гидроцефалия. Мне нужна сумка экстренной помощи, сейчас же.
Стюардесса метнулась за аптечкой — так бегут, когда за спиной пожар. Через минуту протянула  объемный пластиковый бокс. Профессор выложил содержимое на свободное кресло. Бинты. Жгут. Йод во флаконе — тёмно-коричневый пузырёк, пахнущий аптекой. Одноразовая система для внутривенных вливаний — стерильная, в запаянной упаковке, хрустящая. Бутыль физиологического раствора — граммов четыреста — в стерильном клеёнчатом чехле, казавшемся на свету чуть голубоватым.
— Свет включите сверху, — бросил он, не поднимая глаз.
Аэлита стояла в проходе в двух шагах. Не приближалась, не мешала, не задавала вопросов. Только смотрела. В глазах её плескалось что-то тяжёлое и восхищённое одновременно — смесь ужаса и благоговения, которую он когда-то видел у родственников пациентов, когда те понимали: чудо возможно.
Профессор заправил систему. Привычными, отточенными движениями подсоединил капельницу к бутыли с физраствором, но не стал нарушать стерильность — слил половину содержимого прямо через систему, выпуская лишнее в утиль. Прозрачная жидкость уходила в пластиковый лоток, и каждая капля звучала как отсчёт. Затем набрал йод. Обработал кожу над помпой — тщательно, круговыми движениями, как перед полноценной операцией. Жёлто-коричневое пятно расползалось по затылку, пахло резко, больнично, надёжно.
Пациент почти не реагировал — сознание уплывало куда-то, где нет боли.
— Держите его, — тихо сказал профессор стюардессе.
Она положила руки на плечи мужчины — неуверенно, но твёрдо.
Иглу одноразовой системы — тонкую, длинную, обратно заправленную в стерильный колпачок — он извлек и приставил к силиконовому резервуару помпы. В салоне стало тихо. Даже двигатели, казалось, приглушили гул. Короткое движение — и прокол.
Игла вошла в шунт с едва слышным, но физически ощутимым чувством провала.
Аэлита замерла. Даже жена пациента затаила дыхание — не выдохнула, не всхлипнула.
Профессор слегка упёр иглу дальше. Потом перевёл взгляд на капельницу в бутыли с физраствором.
Сначала — ничего. Пустота. Тишина, только гул двигателей и чьё-то сердцебиение — то ли пациентское, то ли стюардессы.
Потом в систему начали падать первые капли. Прозрачные. Частые. Быстрые.
Ликвор пошёл.
Из полости черепа, через иглу, через стерильную систему — в пластиковую бутыль. Давление внутри падало с каждой каплей — профессор почти физически чувствовал, как расправляются оболочки, как уходит та самая тяжесть, которая давила на мозг. Пациент выдохнул — первый глубокий, не прерывистый вздох за последние полчаса.
— Считайте капли, — ровно сказал профессор.
Аэлита начала считать про себя, шевеля губами. Стюардесса — вслух, на турецком, сбиваясь после каждой десятки.
Через две минуты собралось около двадцати миллилитров. Мужчина открыл глаза — сначала мутные, потом осознанные. Зрачки сузились. Цвет лица начал возвращаться: с землисто-серого на обычный, человеческий, с лёгким румянцем у скул. Тошнота ушла. Рвота прекратилась. Он посмотрел на жену и сказал что-то по-турецки — коротко, хрипло.
Профессор перекрыл клапан на системе. Прижал стерильную салфетку к месту прокола — марля, ещё пахнущая автоклавом.
— Не двигать головой, — сказал он пациенту спокойным голосом. — Вы теперь в порядке.
Стюардесса смотрела на него с открытым ртом. Потом взяла себя в руки — качнула головой, выдохнула — и произнесла с надеждой:
— Профессор… мы можем долететь до Стамбула? Или сажать борт на резервном аэропорту?
Профессор аккуратно закрепил салфетку пластырем. Выпрямился, потер шею — устало и как-то по-домашнему, будто только что вернулся с тяжелой смены.
— Думаю, теперь долетим, — сказал он. И в его голосе не было уверенности. Только усталая вероятность.
Стюардесса перекрестилась — широко, по-православному, хотя в Стамбуле это выглядело странно — и ушла докладывать командиру.
Аэлита всё это время стояла в проходе, прижав ладонь ко рту. Она видела его руки — хирургические, точные, почти артистичные. Видела его голос — спокойный, не терпящий паники, подчиняющий себе хаос. Видела, как за пятнадцать минут он вернул человека с того света — иглой, йодом и физраствором в пластиковой бутыли.
Она посмотрела на него. Долго. Так, как смотрят на то, что уже выбрали навсегда — но ещё не решились сказать.
По прилёту в Стамбул трап встречали медики скорой. Парамедики с носи;лками поднялись в салон — быстрые, профессиональные, в синих куртках со светоотражающими полосами. Профессор коротко объяснил на ломаном турецком, что сделано, какого объёма эвакуирован ликвор, где помпа и пункция.
— Покажите в Медиполе. Скажите — им сделали пункцию шунта в полёте. Повторный осмотр через два часа.
Врачи понимающе закивали, забрали пациента, укутали в фольгированное одеяло, увели в машину. Дверца хлопнула — глухо, как подземный переход.
Профессор остался стоять в проходе с натруженными руками. Пальцы всё ещё мелко дрожали — не от страха, от напряжения. Аэлита подошла вплотную. От неё всё так же пахло горьким апельсином, но теперь этот запах смешивался с йодом и авиационным керосином.
— Ты спас его, — сказала она тихо.
Он посмотрел на неё — усталыми глазами, в которых отражались огни взлётной полосы.
— Я просто сделал свою работу.
Она медленно взяла его руку — ту, которой он прокалывал шунт, которая ещё пахла йодом и стерильностью, подушечки пальцев были холодными и шершавыми от латексных перчаток. Пальцы её оказались горячими — почти обжигающими.
— Такое не называют «просто», — сказала она.
Они вышли из самолёта. Стамбульская ночь ударила в лицо влажным, солёным ветром с Мраморного моря, криками чаек — хотя чайки не кричат по ночам, но здесь, казалось, не спят никогда — и запахом жареных каштанов от тележки у здания аэропорта. Где-то вдалеке светились огни Босфорского моста, и в той дали было что-то нечеловеческое, древнее.
Профессор всё ещё не убирал ладонь.
Они шли по трапу-эскалатору, и ветер кондиционеров трепал её волосы. Он хотел что-то спросить. Но не спросил. Потому что ответа он знал — и был уверен, что ничего не поменялось…
А в самолёте, на кресле, где лежал пациент, стюардесса нашла маленький пластиковый колпачок от иглы. Она хотела его выбросить. Но почему-то положила в карман.

Также можете прочесть:
предыдущие события в «Аэлита. Женщина которой трудно отказать.Часть 1»,
продолжение в «Аэлита. Женщина которой трудно отказать.Часть 3».



Дорогие мои читатели!
Для автора каждая новелла оживает только тогда, когда находит отклик в душе читателя. Мне искренне важно знать, какие герои, сцены или мысли остались у Вас после прочтения. Если текст вызвал у Вас эмоции или желание откликнуться — буду рад Вашим рецензиям и сообщениям.
Даже будучи незарегистрированным читателем, Вы можете написать автору личное сообщение на его главной странице.

Ваш Автор.