Улыбка господ Достоевского

моно-пьеса



по мотивам повести «Двойник»






господа:

ДОСТОЕВСКИЙ младший
ДОСТОЕВСКИЙ юноша
ДОСТОЕВСКИЙ средних лет
ДОСТОЕВСКИЙ старший












ЭПИЗОД 1. Двор – колодец

ДОСТОЕВСКИЙ-мл. (входит во двор). Вон оно как. Господа, он нам поверил, он едет, господа, в карете, господа, в карете! Господа, я был прав, он попался, господа… такая неудобная походка, что, право, Господи Бог мой, сколь же неловко одолевать этою походкою лестницу, неудобство,  истинное неудобство. Господа, я здесь, господа! Вон оно как. (Уходит в дверь.)
ДОСТОЕВСКИЙ–ст. (шарахается тенью по двору). Вон оно как! Всё в нашей воле. И что вон здесь за дровами стоим, так и это совсем ничего, барину хочется за дровами стоять, вон они-с и стоят-с за дровами-с, и чести ничьей не марают-с, - вон оно как! Ах ты, судьба наша ненавистная… тоска неестественная! Боже мой! Боже мой! Подай нам твёрдость духа в неистощимой глубине наших бедствий! Что пропали мы, исчезли совершенно, – в этом уж нет никакого сомнения, и это всё в порядке вещей, ибо и быть не может никаким другим образом. Ах, ты, Господи Бог мой! Господи Бог мой! Фёдор Михайлович, голубчик вы мой, очнитесь, погубленная душа вы моя Фёдор Михайлович! Надо что-то думать, Фёдор Михайлович, как-нибудь разрешить судебную задачку… это же ещё не погибель, не склеп, не яма для бродяг, это ещё только поленница во дворе Олсуфья Иваныча да осень! Пусть мерзкая осень, да ведь вон же она сама желает распогодиться, и вполне живая, и мы живы, и все… и он жив! Он, двойник мой, мерзкий Достоевский - младший! Откуда выпрыгнула эта личность, не личность даже, но личина… нет, мерзкая харя!.. каким способом оказался во плоти другой, не мы с вами, Фёдор Михайлович, но другой Фёдор Михайлович, ненастоящий, неправедный? Разве это по-божески видеть на свете, рядом с нами, во плоти!.. потрогать можно, ощутить всеми чувствами!… то ли нас самих, то ли близнеца, невесть откуда свалившегося на голову нашей судьбы. И какая агрессия, господа, какое несусветное интригантство: двойник вознамерился жить вместо нас с вами, Фёдор Михайлович! И это по-божески? Зачем же было нам жить в благородстве и моральном воздержании, если однажды является некто... является нечто!.. и погубя нас, живёт вместо нас? Ах, какая суровая осень, климат сегодня как-то особенно не хорош. Надо вспомнить! Вспомнить всё, вспомнить подробнейшим образом от начала. И выявить лазейку, через которую вывалился в жизнь нашу недостойный. Здесь же, в дровах, и выявить. Господи Бог мой! Ах, кабы устроилось к лучшему! Надо вспомнить! Вон оно как. (Уходит за поленицу.)
ДОСТОЕВСКИЙ-мл. (выходит из двери, не останавливаясь). Вон оно как. Господа, я встречу, я сопровожу, я знаю, как надо, господа. Достоевский будет здесь, будет забавно, с минуты на минуту, господа. Вон оно как!

ЭПИЗОД 2. Квартира

ДОСТОЕВСКИЙ–ср. (в постели) Без малого, восемь, Фёдор Михайлович? Должно быть. Ну, не распахивать же нам с вами, Фёдор Михайлович, глаза вон так сразу, как будто мы с вами, Фёдор Михайлович, и не благородные люди, и безо всякого состояния. Уж две-то минуты наших… уж две-то минуты! (Закрывается одеялом, с головою.)
ДОСТОЕВСКИЙ–юн. (выбирается из-под одеяла). Две минуты, две минуты. Вон оно как, я родился! Воплотится вновь, какая сладкая радость! Но такая мне неудобная походка досталась, как же неловко с нею придётся жить. А до поры следует спрятаться, так следует, что Господи Бог мой. В зеркальце, в которое Достоевский перво-наперво с утра глядится, в зеркальце, что на комоде, оттуда насколько забавнее всё произойдёт, уж я знаю, господа, знаю. Здравствуй, зеркальце, это – я, Достоевский. Вон оно как! (Уходит за комод, пропав.)
ДОСТОЕВСКИЙ–ср. (выбрав голову из-под одеяла, с закрытыми глазами). Ну-с, Фёдор Михайлович, не прошли ли наши две минуты? Чувства стали яснее и принимают свои отчётливые, привычные очертания. Пора? Уж как пора. Ну-с, Фёдор Михайлович, откроемте глаза! (Открывает глаза.) Вон оно как! Хоть и не нынче родился, а как будто бы родился в сей момент. К комоду, Фёдор Михайлович, к комоду, к зеркальцу! (Выходит из-под одеяла, идёт к комоду, берёт зеркало, глядится.) Вон бы штука была, если б я сегодня манкировал в чём-нибудь, если б вышло, например, что-нибудь не так, - прыщик там какой-нибудь вскочил посторонний или произошла бы другая какая-нибудь неприятность; впрочем, покамест недурно; покамест всё идёт хорошо. Что ж, господа враги наши-с, недоброжелатели наши-с, знайте, что благородного человека голыми руками не взять-с, благородного человека хоть и с прыщиком не обойти-с, интригантство-с благородному человеку в жизни-с не помеха, господа враги-с, не помеха! Не правда ли, Фёдор Михайлович, такого человека, как мы с вами, Фёдор Михайлович, очень надо постараться, чтоб извести. Так вон, не выйдет-с! (Откладывает зеркало, идёт к окну.) Кстати глянуть в окно. Вон говорят, что опасно разговаривать вслух, одиноко говоря с самими собою; а только с кем же и говорить человеку разумному и благородному, как не с самим собою, ежели они-с одиноки, да честны-с, не воры там какие-нибудь, не жулики, не интриганты. (Глядит в окно.) Ба, ба, ба… а во дворе-то точно так, как мы с вами, Фёдор Михайлович, и знали… да-с, мы не интриганты-с!.. так и знали; можно и просиять улыбочкою, в честь человека разумного, который так и знали-с, что ждёт-с их утром, глядя во двор из окна, так и знали-с… вон так и знали-с мы с вами, Фёдор Михайлович, попросту-с говоря: предвидели-с! (Обернувшись в комнату.) К столу, Фёдор Михайлович, к столу! Самовар стоит, а Петрушки нет. (Идёт к столу, ухаживает за собой.) Потому и нет, что человек подлый, а не благородный. И не надо нам никого, мы можем и сами-с, сами-с… всё – сами-с! (Замирает.) Однако же, Фёдор Михайлович, что-то не так? Вон ведь, как защемило под левою лопаткою! (Ожив, пьёт чай, по ходу одеваясь, обуваясь.) Да мы с вами, Фёдор Михайлович, и так-то не гордецы, не белоручки там какие-нибудь, сами и чай попьём, и оденемся сами… а Петрушку, мерзавца, следует таки прогнать вон. Пока нет прохиндея, нам с вами, Фёдор Михайлович, как раз и в бумажничек есть резон заглянуть! (Достаёт из ящика стола бумажник.) Семьсот пятьдесят рублей ассигнациями! (Перетирает листки между большим и указательным пальцем.) Зелёненькие, серенькие, синенькие, красненькие и разные пёстренькие… да какие приветливые! (Укладывая купюры в бумажник.) Семьсот пятьдесят рублей… знатная сумма. Это приятная сумма, весьма, хоть кому приятная сумма! Желали бы мы видеть теперь человека, для которого эта сумма была бы ничтожною. Такая сумма может далеко повести человека! (Спрятав бумажник, встаёт из-за стола, чтобы пойти обуться, опять замирает.) Да-с, Фёдор Михайлович, что-то не так, определённо не так. Под левою лопаткой-то страх, как беспокойно щемит! Ну, да ничего, уж рассосётся до бала, как-нибудь уж рассосётся непременно. (Ожив.) А ведь сегодня нам с вами, Фёдор Михайлович, бал предстоит, настоящий бал! К Олсуфью Иванычу абы кого не пригласят, а нас с вами, Фёдор Михайлович, просили-с быть-с! (Ищет сапоги.) Сапоги же где ж, сделаны ли? Ах, Петрушка, бестия, ни за грош готов продать барина, и продал, непременно продал, пари готовы держать, что ни за копейку продал. Вон же и сапоги. (Обувается.) Ну, и как же мы с вами, Фёдор Михайлович, на сегодня, сей момент, выглядим? Ах, какая дочка у Олсуфья Иваныча, ах, какая она, Клара Олсуфьевна, ах кабы она… кабы мы с ней… кабы мы с нею вместе… да именно сегодня, непременно сегодня, в день её рождения… да вместе!.. что и говорить! К зеркалу, Фёдор Михайлович, к большому зеркалу! (Подходит к зеркалу, глядится.) То-то же, оно и хорошо, что подлец Петрушка запропастился, хоть не испоганил мне своею дурацкой улыбкой такое утро. (Замирает.) Улыбкой? Есть! Улыбка! И под лопаткой стонать перестало, значит, размышления наши с вами, Фёдор Михайлович, проистекают верным путём! Ежели размышлять последовательно, взяв за непреложный факт тот момент, что по обыкновению, как и заведено нами с вами, Фёдор Михайлович, впервые за утро улыбнуться в окно, отчего же в зеркальце, что на комоде была улыбка! Была, уж как Бог свят, была! О, если собственный рот не улыбается, а в зеркальце, однако же, глазами наблюдается улыбка, то в зеркальце, значит, показан вовсе не рот глядящегося в зеркальце, а рот чей-то другой, кого-то другого! Ох, какие сапоги, каков шарфик… сбросить годков чуток, держись тогда Клара Олсуфьевна… полноте, Фёдор Михайлович, истинно говорю, полноте, одиночество есть счастье серьёзного разумного мужчины, и рассудительность на месте, и деньги, и хоть сами с собою говорите, хоть со всем людом молчите вовсе, на то есть ваша воля, мужчина! И что там может быть в маленьком зеркальце, чего и в большом-то не видно. Разве, улыбнуться? Будет схоже с тою улыбкой, которой в зеркальце не было и быть не могло? Нет, не хочется более улыбаться, поберегите, право, себя к балу, Фёдор Михайлович. И забудемте уже то зеркальце! Пустяки какие чудятся. Хоть бы даже предположить, что кому-нибудь из простолюдья пришло в голову поворожить, а то и поколдовать как-нибудь, да не в отношении же нас с вами, Фёдор Михайлович! Какому простолюдью мы с вами, Фёдор Михайлович, понадобиться могли бы, никакому, подлый народ нас и знать не должен. А господам не до глупостей. У благородных людей всегда есть, что размыслить да и сделать, пожалуй, нечто серьёзное, важное нечто, а то и какое-нибудь историческое предприятие воплотить. Пустяки зеркальные… смутили-с, признаться, смутили-с. Однако, в карету! В карету, Фёдор Михайлович, в карету собственной персоною, в Петербург! И – здравствуй, столица, Петербург, здравствуй! (Уходит.)
ДОСТОЕВСКИЙ–юн. (появляясь, как из зеркальца). Ступай себе, чучело, я – за тобою! (Из стола вынимает бумажник.) Ежели есть новорождённому, на что одеться, будет, значит и во что. Несколько разноцветных бумажечек, и – в Петербург, собственной персоною! (Взяв ассигнации, кладёт бумажник обратно.) Человек справит одежду, на что он ещё нужен здесь. Эй, Петрушка! Уж я-то тебя достану. Э-гей, Петручо! Уж я-то тебя выну из мерзости. О-го-го-го, Пётр! Я иду за тобой, барин твой, Фёдор Михайлович Достоевский! Что за походка, ну, что за походка! Петя, Петя… петушок… цып-цып-цып. Вон оно как!

ЭПИЗОД 3. Двор – колодец

ДОСТОЕВСКИЙ-ст. (из-за поленницы). Господи Бог мой, дай нам силы, не остави в бедах и горести раба Твоего Фёдора Михайловича Достоевскийа! Вышедши во двор, сели-с мы-с в голубую карету с гербами, поехали-с… где нас только в день тот ни носило. Наконец, дело подошло к часу, когда уже прилично было явиться на бал. Мы вошли-с в этот-с двор-с… вон оно как!
ДОСТОЕВСКИЙ-ср. (входит). Вон и мы, вон и мы с вами, Фёдор Михайлович, прибыли, прибыли-с. Что там, в окне за женская фигурка? А, в самом деле, помахать рукою! (Машет в окно.) Олсуфий Иваныч? (Уходит в дверь.)
ДОСТОЕВСКИЙ-ст. Что повело нас помахать рукою в окно? Отчего в тот день всегда так случалось: стоило вам решиться на одно дело, а делаете всё непременно напротив. Помешательство? Нет, осень. Климат нехорош в столице.
ДОСТОЕВСКИЙ-юн. (входит). Погодите-ка, господин Достоевский, я с вами, я вместо вас сей же час всё обеспечу, как надо. Вон и дверь, там лестница… Фёдор Михайлович, я помогу вам, я знаю, как надо, я – Фёдор Михайлович! (Уходит в дверь.)
ДОСТОЕВСКИЙ-ст. Нам тогда ещё и в ум не могло придти, что нас уже двое, что мы уже не одни с вами, Фёдор Михайлович. Мы поднялись по лестнице, мы вошли в дверь, там нас встречали люди. Мы спросили: Олсуфий Иваныч? Как? Что ты, милый? Мы – мы-с на обед-с, братец. Ведь ты нас знаешь.
ДОСТОЕВСКИЙ-ср. (выходит). Принимать не велено… принимать не велено! Нас с вами, Фёдор Михайлович, не велено принимать! Боже мой!!! (Уходит.)
ДОСТОЕВСКИЙ-ст. Ты… ты, братец… ты, верно, ошибаешься, братец. Это мы. Мы, братец, приглашены; мы на обед.
ДОСТОЕВСКИЙ-юн. (выходит из двери). Ай, Достоевский, дурень… заспешил, без меня решился, а ведь без меня теперь невозможно-с, как же-с без меня-с, когда-с я уже есть-с… ещё шинель сбросил же в прихожей, мол, я войти намерен! А тут камердинер и входит, сам Герасимыч… ха! (Уходит со двора.)
ДОСТОЕВСКИЙ-ст. И говорит: нельзя-с, мол, никак невозможно-с. Просят извинить-с; не могут принять-с! Они так и сказали, что не могут принять? Вы извините, Герасимыч. Отчего же никак невозможно? Отчего же? Как! Однако, как же это так! Так нельзя! Доложите! Как же это так… мы - на обед.
ДОСТОЕВСКИЙ-мл. (входит). Вон оно как… господа, я поспешаю, как могу, это всё походка, господа… вон оно как… вон оно как! (Уходит в дверь.)
ДОСТОЕВСКИЙ-ст. А после… после, желая всеми силами стараться обсудить и разрешить кое-что относительно своего положения, что и теперь, взяли мы особенный нумер в трактире, да приказали принести себе пообедать. Нет, не то, что теперь, совсем, не то, что теперь… теперь нам не надо обеда.
ДОСТОЕВСКИЙ-мл. (выходит). Он приедет, господа, уж я знаю, мне ли не знать, уж так знаю, господа! Он приедет, непременно приедет, и снова в карете, верьте мне, господа, мы ещё развлечёмся! Вон оно как… вон оно как. (Уходит.)
ДОСТОЕВСКИЙ-юн. (входит). Нет уж, Фёдор Михайлович, теперь я впереди, теперь я первый буду, уж я не испорчу ничего, как вы, господин Достоевский, уж будьте покойны, я знаю, как надо. (Уходит в дверь.)
ДОСТОЕВСКИЙ-ср. (входит во двор). Мы с вами, Фёдор Михайлович, постоим в сенях, на чёрной лестнице у Олсуфья Иваныча… это ничего, что мы с вами, Фёдор Михайлович, там постоим, и пообедали уже, мы так себе. (Уходит в дверь.)
ДОСТОЕВСКИЙ-ст. Всего одна цитата блаженной памяти бывшего французского министра Виллеля: всё придёт своим чередом, если выждать есть сметка, - а на душе легче. Каково! Одна фраза… только одна… эта фраза… одна в мозгу три битых часа между всяким хламом, дрязгом и рухлядью. Между шкафом и ширмами, на холоде, в темноте… стоит только шагнуть, и войдёте-с! И весьма ловко-с войдёте-с… эх! была не была!
ДОСТОЕВСКИЙ-юн. (выходит). И вошёл! И вошёл! Хо, хо! Достоевский-то, господа, сделал шаг и вошёл! Прочь, прочь до времени, прочь от беспутнейшего, развратнейшего человека! (Уходит.)
ДОСТОЕВСКИЙ-ср. (выходит). Ну, и ничего, ну, и ничего, господа! Ну, что ж такое? Ну, и со всяким может случиться. Это более относится к домашним обстоятельствам и к частной жизни нашей с вами, Фёдор Михайлович. Это не официальное приключение. Нечего нам с вами, Фёдор Михайлович, стыдиться… нечего… стыдиться! (Уходит.)
ДОСТОЕВСКИЙ-ст. Видите ли, Герасимыч, вы возьмите да и прикажите, вон видите, свечка там в канделябре, Герасимыч, - она сейчас упадёт: так вы, знаете ли, прикажите поправить её; она, право, сейчас упадёт, Герасимыч. Нет, Герасимыч, тут никто нас не спрашивает! Нас некому спрашивать, а мы здесь у себя, то есть на своём месте, Герасимыч! Нет-с, дружок, нас никто-с не зовёт-с. Скажем боле, ты ошибался и утром сегодня, уверяя нас… осмеливаясь уверять нас, что Олсуфий Иванович, благодетель наш с незапамятных лет, заменивший нам в некотором смысле отца, закажет для нас дверь-с свою-с в минуту семейной и торжественнейшей радости-с для его-с родительского-с сердца. Повторяю, друг, ты ошибался, ты жестоко непростительно ошибался! Беспощадный оркестр! Полька, господа, полька! Полька? Полька. Мы тоже хотим танцевать с Кларой Олсуфьевной! Зачем же она высвобождает руку из нашей руки, господа? Танец новый, весьма интересный… созданный для утешения дам. Зачем нам шинель для польки, шляпу на глазах, господа, ни к чему, поверьте же! Вон! На воздух! На волю! Куда глаза глядят! Зеркальце? Зеркальце с комода, с улыбкою – вон она язва нашей судьбы! Схватить его, растоптать его, разнести в прах! Домой… домой, домой. (Уходит.)
ДОСТОЕВСКИЙ-мл. (входит). Вон оно как… это безумие, господа, не походка, нет, чистое безумие, как могу, господа, как могу… он будет здесь, непременно… как не быть, уж я знаю. (Входит в дверь.)
ДОСТОЕВСКИЙ-юн. (входит). Цып-цып-цып, не догонишь, не догонишь, уж это не ты, не ты, уж это я, я! (Уходит за поленницу.)
ДОСТОЕВСКИЙ-ср. (входит во двор, замерев посередине). Что это нам с вами, Фёдор Михайлович, почудилось, что ли? Уж то-то, наверное, мы сами собственною персоною стоим, а кто был там, с кем мы столкнулись едва ли не нос к носу, кто, как не мы же сами? Господи Бог мой, он пошёл сюда… мы стоим здесь… бред, наваждение! Он пошёл… а мы стоим… Достоевский Фёдор Михайлович – это вы? Да мы-то где же стоим? Эх, эх. Да что ж это с нами такое? И под левою лопаткой-то снова ноет! Улыбка? Где ж в такой тьме человека разглядеть, не то, чтобы улыбку. Господи Бог мой, какая невыносимо неприятная минута! Ну, ничего, ну, ничего; может быть, оно так и надобно было, может быть, всё это в своё время устроится к лучшему, и претендовать будет не на что, и всех оправдает. Эка погодка, чу! Пушка стреляет, не будет ли наводнения? Видно, вода поднялась слишком сильно. Ах, как ноет со спины, так скребёт, за поленницу глянуть, убедиться, что бред, наваждение… да и отправиться домой с чистой душою пить чай. (Уходит за поленницу.)
ДОСТОЕВСКИЙ-юн. (выходит из-за поленницы). Цып-цып-цып… не с чистою душой, господин Достоевский, не с чистою! (Уходит.)
ДОСТОЕВСКИЙ-ср. (из-за поленницы). Извините, я, может, и ошибся! Извините! Подождите! Эй, эй, эээййй! Мы с вами, Фёдор Михайлович, может, и ошиблись! Эй, Фёдор Михайлович, ошиблись мы с вами… может. (Выходит из-за поленницы, не останавливаясь). Да и кто его знает, этого запоздалого. Дело бы, кажется, пустое, случайное; может быть, и он то же самое, может быть, он-то тут и самое главное дело, и не даром идёт, а с целью идёт, дорогу мою переходит и меня задевает. Эй, извините! (Уходит.)
ДОСТОЕВСКИЙ-мл. (входит). Это я, господа, снова я, Фёдор Михайлович Достоевский, господа, как же-с, разве не узнать по походке, разве есть ещё у кого столь неудобная в столице походка. С минуты на минуту, господа, с минуты на минуту. Не запирайте-с двери-с, господа! Вон оно как!

ЭПИЗОД 4. Квартира

ДОСТОЕВСКИЙ-юн. (входит). Вон оно как! Пошёл вон, Петрушка! В трактир, Петручо, в трактир пожалуйте, вон из дому, вон! Барину одному побыть с собою надобно, денег получил, мерзавец, так и поди вон! В кровать? (Ложится в кровать.) Ещё рано, ещё рано, прежде надо набрать весу, чтоб никакого другого Достоевскийа и на дух не было в доме, на всём свете! (Выходит из кровати.) Вон оно как. А покуда в зеркальце, в зеркальце! Вон оно как. (Уходит за комод, пропав.)
ДОСТОЕВСКИЙ-ср. (входит). То был он! То были мы с вами, Фёдор Михайлович! Нет-нет, того быть не может, колдовство, порча, сглаз, интригантство! В кровать! Спать, спать, спать! (Ложится в кровать, укрывшись с головою.)
ДОСТОЕВСКИЙ-ст. (входит). Вон оно как. Что ж нам бегать по осени, так и заболеть недолго, там наше место теперь, за поленницей, покуда не вспомнится. И здесь наше место, и здесь. Вспомнится, непременно вспомнится, а как же-с, не даст Боже сгинуть человеку в неведении, надоумит сердце, а как же-с. У нас есть враги, у нас есть злые враги, которые нас погубить поклялись. Заплели они сплетню, связались со старухами, разумеется, и состряпали дело, выдумали, чтоб убить человека! Чтоб нравственно убить человека! Распустили они насчёт нас слух, даже совестно говорить, совестно вслух размышлять даже… даже просто размышлять совестно… распустили они слух, что мы дали подписку жениться! Что мы-с уже-с женихи-с с другой стороны! И на ком-с: на кухмистерше, на одной неблагопристойной немке, у которой мы-с обеды-с брали-с… вместо заплаты долгов руку-с ей-с предлагали-с! Немка, подлая, гадкая, бесстыдная немка, Каролина Ивановна, если известно вам, господа… Господи Бог мой!.. так это там-то главный узел завязался! Так это в гнезде этой скаредной немки кроется теперь вся главная нечистая сила! Так это, стало быть, она стратегическую диверсию сделала, указывая нам на двор Олсуфья Иваныча, глаза наши отвела, смутила нас, негодная ведьма, и вон таким-то образом подкопы подвела! Да, это так! Если только с этой стороны на дело взглянуть, то всё это и будет вон именно так! И появление мерзавца тоже теперь вполне объясняется: это всё одно к одному. Они его давно уже держали, приготовляли и на чёрный день припасали. Ведь вон оно как теперь, как оказалось-то всё! Как разрешилось-то всё! И подарок немецкий теперь истинным смыслом открылся, вон он подарок Каролины Ивановны: зеркальце! Конечно же, зеркальце! Улыбка в зеркальце прячется, там же и он! (Берёт с комода зеркальце, глядит.) Улыбается! Ужас! Прочь от меня, тьма! Прочь, зеркало наше, прочь! (Кладёт зеркальце на комод.) Колдовство, порча, сглаз, интригантство! В кровать! Спать, спать, спать! (Ложится в кровать, укрывшись с головою.)
ДОСТОЕВСКИЙ-юн. (выходит, как из зеркальца). Хи, хи! Я – Достоевский Фёдор Михайлович, ты – Достоевский Фёдор Михайлович, он – Достоевский Фёдор Михайлович… они, мы, все! Колдовство, порча, сглаз, интригантство! В кровать! Спать, спать, спать! (Ложится в кровать, укрывшись с головою.)
ДОСТОЕВСКИЙ-мл. (входит, садится за стол). Что же вы, Фёдор Михайлович, в постели нежитесь, а ведь вас ждут-с, все-с ждут-с, очень-с даже-с ждут-с… мы ждём вас, Фёдор Михайлович! Извольте выбраться из-под одеяла и ехать к Олсуфью Иванычу! Карета ждёт. Да вон вам и письмо, Фёдор Михайлович, прочитайте же, а я пойду-с, меня ждут-с, все ждут-с. Удаляюсь, не задерживайте добрых и честных людей-с, Фёдор-с Михайлович-с Достоевский-с. (Уходит, оставив на столе письмо.)
ДОСТОЕВСКИЙ-юн. (выходит из кровати). Слушайте же! Господин Достоевский, я прочитаю вам письмо вслух! Слушайте же, слушайте же! (Кружит над письмом.) Дамский почерк, господин Достоевский, слушайте, я наверное знаю, вам надо услышать, сами-то не прочитаете-с, ручки-с дрожат-с. Чу, гроза грядёт из-под одеяла! В зеркальце, я - в зеркальце! (Уходит, как в зеркальце.)
ДОСТОЕВСКИЙ-ст. (встаёт из кровати). Ах, ты ж… прокуратор! (Берёт зеркальце, глядит.) Прокуратор, право, прокуратор, что же теперь, враг рода человеческого, делать с тобой? Из зеркальца, небось, отображение не каждому сподручно выковыривать будет. И такая-с улыбочка-с… улыбище! И ведь не лицо, право, но личина какая-то… даже харя, истинно, харя, да и всё тут! Милостивый государь мой, Фёдор Михайлович! Либо вы, либо я, а вместе нам невозможно! И потому объявляю вам, что странное, смешное и, вместе, невозможное желание ваше – казаться моим близнецом и выдавать себя за такового послужит не к чему иному, как к совершенному вашему бесчестию и поражению. И потому прошу вас, ради собственной же выгоды вашей, посторониться и дать путь людям истинно благородным и с целями благонамеренными. В противном же случае готов решиться даже на самые крайние меры. Пребываю готовым на услуги и – на пистолеты. Я. Достоевский! Так-с, господин двойник, пожалуйте-ко, в карман, да идёмте по письменному адресу вместе, голубчик, вместе, к Олсуфью Иванычу, во двор! (Кладёт зеркальце в карман.) Согреться бы, да не чаем же. Петрушка! Изверг. Пьянь! Сами-с обслужимся-с, мы-с не гордые-с. (Достаёт графинчик, наливает рюмочку, отставляет в сторону.) Отчего-то кажется, что всё как-нибудь скоро разрешится. Ах, кабы устроилось к лучшему! Не станем пить. Или ничему не будет веры на свете! Трезвая голова – горе, хмельная голова – беда. Не станем пить, не в трактире живём, в доме. А теперь – во двор! Вон оно как. (Уходит.)
ДОСТОЕВСКИЙ-ср. (высовывает голову из-под одеяла). Петрушка? Петруша, ты меня слышишь? Бросил, мерзавец, ирод! Барина продал! Господи, и графинчик-то поставил, и рюмочку-то налил, сам-то не отпил даже. Прогоню, конечно, аттестат, однако же, напишу. (Выходит из кровати.) Как же мы с вами, Фёдор Михайлович, так-то, в виц-мундире да в сапогах, чуть не в шапке под одеяло забрались? Случилось нешто нечто? Осень, ночь, водка. Хорошо же. Будем здоровы, Фёдор Михайлович, будем здоровы, уж как-нибудь будем здоровы. (Выпивает рюмку водки.) Уж не письмо ли нам с вами, Фёдор Михайлович? Дамский почерк… дамские письма читаются вслух, исключительно вслух, но самим себе, Фёдор Михайлович, самим себе, лично, и Петрушки нет, кто услышит чужую тайну. (Берёт письмо, читает.) «Благородный, за меня страдающий и навеки милый сердцу моему человек! Я страдаю, я погибаю – спаси меня! Клеветник, интригант и известный бесполезностью своего направления человек опутал меня сетями своими, и я погибла! Я пала! Но он мне противен, а ты!..» (Наливает рюмку водки.) Господи Бог мой, помилуй мя грешнаго, не пьянства ради, но дабы не сойти с ума! (Выпивает.) Вон оно как… вон оно как. Читать ли далее? Читать, читать, непременно читать, Фёдор Михайлович! (Читает.) «Нас разлучали, мои письма к тебе перехватывали, - и всё это сделал безнравственный, воспользовавшись одним своим лучшим качеством, - сходством с тобою…» (Наливает ещё водки, выпивает.) Разве можем мы с вами, Фёдор Михайлович, читать подобное в трезвой сущности? Нет! Но вслух: более ни-ни. Мы с вами, Фёдор Михайлович, благородные люди, не интриганты, нет, не интриганты! (Молча, читает, допив графин водки, заканчивает вслух.) «У нас опять бал и будет красивый поручик… во всяком случае, вспомни, мой друг, что невинность сильна уже своею невинностью… твоя до гроба Клара Олсуфьевна!» Вон оно как нам с вами, Фёдор Михайлович, вон оно нам как! Клара Олсуфьевна ждёт нас с вами, Фёдор Михайлович… Фёдор Михайлович Достоевский!.. с каретой сегодня в девять часов во дворе Олсуфья Иваныча! У них опять бал? Так сколь же дней прошло с прошедшего? Да что мне до того! Я выйду, мол, и мы полетим… полетим!.. мы! И она уже знают про ненавистного из зеркальца? Знают все! Так, значит, он проявился не для меня, но для всех и делает нашу судьбу без нас? Ах ты, судьба ты наша ненавистная… тоска неестественная! Боже мой! Боже мой! Подай нам твёрдость духа в неистощимой глубине наших бедствий! Что пропали мы, исчезли совершенно, – в этом уж нет никакого сомнения, и это всё в порядке вещей, ибо и быть не может никаким другим образом. Ах, ты, Господи Бог мой! Господи Бог мой! (Читает письмо.) «… невинность сильна уже своею невинностью. Жди с каретой у подъезда. Брошусь под защиту объятий твоих ровно в два часа по полуночи. Твоя до гроба Клара Олсуфьевна! Фёдор Михайлович, голубчик вы мой, очнитесь, погубленная душа вы моя! Петрушка, карету! Сам… сам… теперь всё – сам!

ЭПИЗОД 5. Двор с поленницею

ДОСТОЕВСКИЙ-мл. (входит). Господа, он нам поверил, он едет, господа… в карете, господа, в карете! Вон оно как. Господа, я был прав, он попался, господа… такая неудобная походка, что, право, Господи Бог мой, сколь же неловко одолевать этою походкою лестницу, неудобство,  истинное неудобство. Вон оно как. Господа, я здесь, господа! (Уходит в дверь.)
ДОСТОЕВСКИЙ-ст. (входит). Вон оно как… вон оно как. Что за двор, что за двор, нас тянет сюда, как в омут… как в Мойку головою с моста так и тянет, так и тянет. Не надо чтоб нас видели из окон Олсуфья Иваныча, оттуда наверное подсматривают за нами, ждут, чтобы кому-нибудь первым увидеть и оповестить всех, поджидающих развлечения над человеком, смеха над человеком, над самим благородством! Нам за поленницу, за поленницу нам. (Уходит за поленницу.) Вон оно как! Всё в нашей воле. И что вон здесь за дровами стоим, так и это совсем ничего… барину хочется за дровами стоять, вон они-с и стоят-с за дровами-с… и чести ничьей не марают-с, - вон оно как! Ах ты, судьба наша ненавистная… тоска неестественная! Боже мой! Боже мой! Зеркальце! (Достаёт зеркальце.) Покоя лишают, лишают памяти… человека лишают человека! Так нет же, враги наши закадычные, нас не взять-с так попросту, не взять-с, нет-с. (Глядит в зеркальце.) Нешто поговорим окончательно, Фёдор Михайлович? Как благородные люди. Согласитесь сами, Фёдор Михайлович… пожалуйста, Фёдор Михайлович… ради Бога, Фёдор Михайлович… так и так – объяснится… на смелую ногу… некогда? Подлец! Не сметь щериться, глядя нагло в лицо нам! Не нам… мне… мне, Фёдор Михайлович, мне. Господи Бог мой, вон она – ошибка: не нам, а мне! Ведь там, в зеркальце, я сам, только что забыл на лице улыбку! Да не сходим ли мы с ума! Не мы, а я… не я, но вы… мы… Господи Бог мой, что же такое, это сумасшествие или воплощение тягчайшего греха человеческого – гордыня? Боже мой! Боже мой! Подай нам твёрдость духа в неистощимой глубине наших бедствий! Одно только могу сказать я вам, Фёдор Михайлович, врагом вашим я никогда не бывал. С своей стороны, Фёдор Михайлович, презирая окольным путём и говоря смело и откровенно, говоря языком прямым, благородным и поставив всё дело на благородную доску, скажу вам, могу открыто и благородно утверждать, Фёдор Михайлович, что я чист совершенно и что, сами вы знаете, Фёдор Михайлович, обоюдное заблуждение, - всё может быть, - суд света, мнение раболепной толпы… Я говорю откровенно, Фёдор Михайлович, всё может быть. Ещё скажу, Фёдор Михайлович, если так судить, если с благородной и высокой точки зрения на дело смотреть, то смело скажу, без ложного стыда скажу, Фёдор Михайлович, мне даже приятно будет открыть, что я заблуждался, мне даже приятно будет сознаться в том. Сами вы знаете, вы человек умный, а сверх того благородный. Без стыда, без ложного стыда готов в этом сознаться… Я устал. Дайте же мне отдышаться, дайте же мне отдохнуть, силы небесные! Я маленький человек, и горжусь тем, что маленький человек, так не испытывайте же так маленького человека, ведь силы-то у него малые! (Роняет зеркальце.) Зеркальце выронил… руки слабеют. Уж Бог с ним, пусть себе полежит на земле, я передохну, потом подыму. Только бы не помешал никто, только дали бы роздыху, а ведь я уже и не так чтобы молод, и не так чтобы могуч, и совсем уж не так чтобы велик. Я только чуток отдохну… я… я… я. Много ли надобно мне, маленькому человеку, только лишь посидеть в укромном уголке, скрытно, уютно, чтоб никто не видел, прикрыть глаза и посидеть так минуту другую…
ДОСТОЕВСКИЙ-ср. (входит). Вон оно как… вон оно как. Что за двор, что за двор, нас с вами, Фёдор Михайлович, тянет сюда, как в омут… как в Мойку головою с моста так и тянет, так и тянет. Не надо чтоб нас с вами, Фёдор Михайлович, видели из окон Олсуфья Иваныча, оттуда наверное подсматривают за нами, ждут, чтобы кому-нибудь первым увидеть и оповестить всех, поджидающих развлечения над человеком, смеха над человеком, над самим благородством! Нам с вами, Фёдор Михайлович, за поленницу, за поленницу нам. (Уходит за поленницу.) Вон оно как! Всё в нашей воле. И что вон здесь за дровами стоим, так и это совсем ничего… барину хочется за дровами стоять, вон они-с и стоят-с за дровами-с… и чести ничьей не марают-с, - вон оно как! Ах ты, судьба наша ненавистная… тоска неестественная! Боже мой! Боже мой! Ведь вон: как поступить, Господи Бог мой? И нужно же было быть всему этому! Ведь вон не будь этого, вон именно этого, так всё бы уладилось; разом, одним ударом, одним ловким, энергическим, твёрдым ударом уладилось бы! Я-то что вру, дурак дураком! Я-то, самоубийца я этакой! Оно, дескать, самоубийца ты этакой, совсем не того… вон, однако, развращённый ты человек, вон оно как теперь делается! Ну, куда я денусь теперь? Ну, что я, например, буду делать теперь над собой? Ну, куда я гожусь теперь? Ну, куда ты, примером сказать, годишься теперь, Достоевский ты этакой, недостойный ты этакой! Ну, что теперь? Возьми, дескать, да подай ей карету сюда; дескать ножки замочим, если кареты не будет… и вон кто бы подумать мог! Ай да барышня, ай, сударыня вы моя! Ай да благонравного поведения девица! Ай да хвалёная наша. Отличилась, сударыня, нечего сказать, отличилась! А это всё происходит от безнравственности воспитания; а я, как теперь порассмотрел да пораскусил это всё, так и вижу, что это не от иного чего происходит, как от безнравственности. Чем бы смолоду её, того… да и розгой подчас, а они её конфетами, а они её сластями разными пичкают, и сам старикашка, Олсуфий-то Иваныч, нюнит над ней: дескать, ты такая моя да сякая моя, ты хорошая, дескать, за графа отдам тебя. А вон она и вышла у них и показала нам теперь свои карты; дескать, вон у нас игра какова! Дескать, будьте в карете вон в таком-то часу перед окнами и романс чувствительный по-испански пропойте; жду вас, и знаю, что любите, и убежим с вами вместе, и будем жить в хижине. Что такое, стоя во дворе хозяина, под окнами, за его личною поленницею, его же и дочь его поношу? Что такое с нами, Фёдор Михайлович? Уж не сорвались ли мы с вами, Фёдор Михайлович, опять незаметно для нас с вами, Фёдор Михайлович, на проклятую букву «Я», на подлое местоимение «Я»? Так же можно же и потерять нам с вами, Фёдор Михайлович, друг дружку, так же можно же нам с вами, Фёдор Михайлович, и в безнравственности упрекнуть друг дружку! А этого нет, давно нет, в помине и быть не должно, столько лет судьбы и жизни положено на истребление этого растреклятого, распоследнего, подлого «Я»! Да, наконец, оно и нельзя, оно, сударыня вы моя, - если на то уж пошло, - так оно и нельзя, так оно и законами запрещено честную и невинную девицу из родительского дома увозить без согласия родителей. Да, наконец, и зачем, почему и какая тут надобность? Ну, вышла бы там себе за кого следует, за кого судьбой предназначено, так и дело с концом. А я человек служащий; а я место моё могу потерять из-за этого; я, сударыня вы моя, под суд могу попасть из-за этого! Вон оно что, коль не знали! Это немка работает. Это от неё, ведьмы, всё происходит, все сыры-боры от неё загораются. Потому что оклеветали человека, потому что выдумали на него сплетню бабью, небылицу в лицах, оттого и происходит. Нет, я не могу, сударыня, никак не могу, ни за что не могу. А вы меня, сударыня, на этот раз уж как-нибудь извините. Это от вас, сударыня всё происходит, это не от немки всё происходит, вовсе не от ведьмы, а чисто от вас, потому что ведьма добрая женщина, потому что ведьма не виновата ни в чём, а вы, сударыня вы моя, виноваты, - вон оно как! Вы, сударыня, вы меня в напраслину вводите. Тут человек пропадает, тут сам от себя человек исчезает и самого себя сдержать не может, - какая тут свадьба! И как это кончится всё? И как это теперь устроится? Дорого бы я дал, чтоб узнать это всё! Погода ужасная: оттепель, снег, дождь… какой тут вояж, тут всеобщая смерть! (Замерев.) Что, что? Сердце моё, что? Здесь кто-нибудь есть? Господи Бог мой, человек! Мертвец! А вдруг спит? Ну, конечно же, он только спит. Эй, эй… эй! Мертвецки спит. Не добудиться. Да и не наше, наконец, с вами, Фёдор Михайлович, дело будить людей в дровах. Это они сами себе дрова выбирают, и поленница не наша, и не наш двор. (Наступает на зеркало, которое тут же треснуло.) Что это, как будто бы на стекло наступил? Треск как будто бы стекольный? (Нагибается, поднимает зеркальце.) Что это? Господи Бог мой, зеркальце! Прочь, нечистая, наваждение, прочь! (Роняет зеркальце в поленницу.) Боже мой, что ж во всех окнах разом задвигалось, мелькают фигуры, люди толпятся в окнах Олсуфья Иваныча, все выглядывают что-то? Да ведь они указывают на меня! Бежать, бежать… домой! (Уходит.)
ДОСТОЕВСКИЙ-юн. (выходит из-за поленницы, с разбитой грудью и без лица, не останавливаясь, делает круг по двору). Цып-цып-цып… господин Достоевский… цып-цып-цып… не догонишь, господин Достоевский, не догонишь. Какая неудобная походка… цып-цып-цып. Это ничего, господин Достоевский, что грудь разбита, ничего, что вместо лица чёрная пустота, это ничего, господин Достоевский, что меня нет; но я был… я! Цып-цып-цып… Достоевский… мне холодно, я - к вам, отец мой… я… я! (Уходит за поленницу.)
ДОСТОЕВСКИЙ-мл. (выходит из двери, заглядывает за поленицу). Минуту, господа, минуту… вон же он! Фёдор Михайлович, вы простудитесь. Здесь холодно. Пожалуйте в комнату. Покорнейше просят, ждут. «Осчастливьте, дескать, и приведите сюда Фёдора Михайловича». Вон как-с. Дурно мне… дурно, с чего бы? Ни-ни-ни, ни за что! Идёмте! Под левою лопаткою, уж не сердце ли у нас, щемит и гложет? Я надеюсь, что здесь нет ничего, ничего предосудительного? (Поднимает зеркальце.) Зеркальце! Оно разбито! Дом мой, господа, разрушен! Фёдор Михайлович, что с вами, Достоевский! Фёдор Михайлович Достоевский, господа, умер.

ЭПИЗОД 6. Квартира

ДОСТОЕВСКИЙ (просыпается, не открывает глаз). Без малого, восемь? Должно быть. Ну, не распахивать же глаза вон так сразу. Уж две-то минуты наших… уж две-то минуты! Чувства стали яснее и принимают свои отчётливые, привычные очертания. Ну-с, не прошли ли две минуты? Пора? Уж так пора. Ну-с, откроем глаза. (Открывает глаза.) Вон оно как!