Зелёная тетрадь N4. 4

Ночью Михаил тихонько гладил её волосы на голове, переходил ниже на бедро, прижимался всем телом, затем ласкал её грудь, живот. Он принимался водить пальцем вокруг чувствительного соска, мгновенно затвердевшего, заставляя Регину выгибаться и стонать. Губы Регины льнули к его груди, она чувствовала солёный вкус его кожи, слышала учащённый стук его сердца. Его прикосновения были то настойчивыми, то невероятно нежными. Он как будто впервые изучал её тело — бесценный подарок. Он находил потаённые места, заставлявшие её вздрагивать и «молить» о пощаде. Их тела двигались в едином, первобытном ритме, его шёпот, казалось, был полон любви и страсти. Они достигали пика вместе, в унисон, и это слияние было больше, чем просто секс. У Михаила — дрожь в руках, у Регины — тихий вздох облегчения.

Михаил не умел и не любил целоваться. На губах Регины ощущался вкус губ Сергея. Она каждую ночь вспоминала их единственную встречу. Письма от него не приходили.

Михаил в месяцы её беременности часами мог говорить с животом: нежно гладил его и прикладывал ухо, стараясь услышать биение сердца ребёнка. Они не хотели знать заранее, кто будет — мальчик или девочка. Сильная боль пронзила низ живота. Михаил судорожно крутил диск телефона. В такси он крепко сжимал руку Регины и бормотал:
— Регина, только не щипцы, слышишь, постарайся сама родить.
Режущая боль накатывала всё чаще и чаще. Таксист гнал машину: «Не хватало, чтобы она родила прямо в салоне!»

В ближайшем роддоме их предупредили: «У нас ремонт, нет горячей воды». Акушерка, буркнула: «Рожайте, если не боитесь простудить ребёнка». Регина, сжавшись от новой схватки, прошептала: «Нет, я сюда не лягу. Везите дальше». Таксист, сжав зубы, понёсся в следующий роддом. Её приняли. Уложили в предродовую комнату и не подходили до утра.
— Вот-вот должна прийти новая смена со свежими силам — шептали акушерки.
Боль была нескончаемой. Она заполняла всё — от макушки до кончиков онемевших пальцев, гудела в ушах белым шумом. Ни одной мысли. Это был не просто физический процесс. Это было распятие собственного тела. В предродовой, пахнущей хлоркой и страхом, Регина поняла, что умирает. Умирает та девушка, которая писала письма в Одессу. Умирает та женщина, которая надеялась «привыкнуть» к Михаилу. Умирает всё, что было до этой боли.

— Тужься! Ещё!

Голос акушерки пробивался сквозь рёв в её сознание. Регина вцепилась в холодные поручни каталки, и мир сузился до одной-единственной, животной команды: вытолкнуть. Освободиться. Родить.