Продираясь сквозь войну

ПРОДИРАЯСЬ СКВОЗЬ ВОЙНУ.
Воспоминания о войне моей тети
Надежды Михайловны Кузнецовой,
 урожденной Симы Мордуховны Зеликман, год рождения 1913-й
(с моими вопросами).
В 2008 году мы побывали в Израиле. Жили, как всегда, у моей двоюродной сестры Зины. У неё же живет наша общая тетя Надя, которой в то время исполнилось уже 95 лет. Я знал о том, что во время войны ей удалось выжить в Минске только потому, что ей достали русский паспорт, а две другие мои тёти погибли в гетто. Хотелось узнать подробности, и я  попросил её рассказать о войне на видеокамеру. И вот она в течение полутора часов рассказывала, рассказывала, рассказывала, практически без пауз и перерывов. Мы были потрясены как рассказом, так и её памятью.
Вернувшись домой, я перевел её впечатливший меня рассказ на бумагу, причём отмечу, что не делал никаких редакционных правок: всё записано дословно.
Я посчитал правильным опубликовать эти воспоминания именно сегодня, в дни празднования Великой Победы.
* * * * *
21 июня 1941 года в Минске готовились к открытию городского озера. Большое искусственное озеро, которое 22-го должно было торжественно быть открыто. Народ был в приподнятом настроении, никто ничего не предполагал, что будет война. И вот 22-го народ собрался на открытие этого озера, и в 12 часов дня Молотов объявляет войну. Не успели люди разойтись с этого плаца, как уже появились немецкие самолеты, началась паника, конечно. И сразу начался обстрел Минска. Эвакуироваться было уже невозможно. Со всех сторон Минск горел, и куда ни глянь везде самолеты. Двое суток бомбили, и ничего не предпринималось, полная паника. И 24-го уже на окраинах Минска появились немецкие десантники и народ кто куда. Последние поезда отходили, кто успел попасть в пассажирские вагоны или в товарные или в автомашины, но это была очень малая часть населения, кто мог эвакуироваться.
- А никто не думал, что, в конце концов, ну, немцы, европейская нация, может, это и не так страшно?


- Это потом уже думали, когда они пришли, рассчитывали, что это немцы 18-го года. Но они сразу себя показали. И вот 24-го мы всей семьей собрались: я, Гриша, Ида, Мера с сыном, Гришины родители. (Ида -1898 г.р. и Мера -1906 г.р. – родные сестры тети Нади и моего папы)
- А муж Меры?
- Муж Меры уже мертвый был, он умер в лагерях, его посадили в 38-м году.
- А Гриша – это ваш муж?
- Да, Гриша - это мой муж.
- Вы вышли замуж незадолго до этого?
- Полтора года. 24-го мы решили утром всей семьей. Выехать уже было невозможно. Решили идти пешком. Было два направления – на Москву и на Могилев.
- С чемоданами? Как пешком?
- Ну, как с чемоданами? Самое необходимое взяли и все. Те, кто жил в восточной части, недалеко от московского шоссе, те пошли на Москву, а из западной части города – на Могилев. И вот мы пошли, пешком. Мы – это я, Гриша, Мера, Муля, сын Меры и Ида. Гришины родители отказались идти. Днем идти невозможно было, потому что все время бомбили. Все хождение было только ночами. И вот с 24-го по 26-е мы прошли только 32 километра, ночами. И вот на рассвете 26-го июня все поднялись, вернее, не поднялись, а искали, где укрыться от бомбежек. И мы оказались около колхоза. И решили остановиться в этом колхозе, кто в свинарнике, кто в коровнике, кто где. Народу было столько, даже не представить, как на демонстрации.  И только мы расположились, появилась колонна военных на мотоциклах. С красным знаменем впереди. И все решили, что это наши войска, и хлынули навстречу им. А когда подошли, то увидели, что это не советские войска, а немецкий десант. И тут началась жуткая стрельба. Уже не с воздуха, а артиллерийский огонь, и с нашей,  и  с  немецкой  стороны.  Все  побежали кто куда, оказались в каком-то сарае. Стрельба была такая, что пули пролетали, чуть нос не задевая. Но мы остались живы. И что делать? Идти дальше некуда, потому что немцы уже пересекли дорогу, они уже между Минском и Москвой. Значит, надо возвращаться обратно. Вернулись 27-го. В Минске жуткая картина. Весь город горит. Везде валяются трупы: и лошади, и люди, и все это перемешано…. Добрались мы до нашего дома. Он цел, а соседний сгорел.
- Дом был одноэтажный, частный?
- Нет, трехэтажный, не частный. Вернулись мы к себе в квартиру. Но ни стекол, ни оконных рам, все это повыскакивало от бомбежек. Но во всяком случае, укрыться было где. Нам дали в этом доме прожить неделю. Бомбили все время безостановочно, перманентно.
- Кто бомбил?
- Немцы.
- Зачем? Они же уже взяли город?
- Не знаю, но бомбили все время.
- Не наши бомбили?
- Наши бомбили потом. А немцы, это же были десанты, пока не заняли полностью город, бомбили, освобождали себе дорогу. И вот 27-го мы пришли, меньше недели, 4 дня прожили, приказ по городу, уже немецкий: они заняли город, евреи должны надеть желтую звезду, точнее не звезду, а просто желтый круг, и объявили, что будет гетто.
- То есть из этого гетто все другие ушли, русские? Выселили русских, так чтобы остались только евреи?
- Да, именно так. А через неделю, нет, наверное,  1-го августа был приказ о том, что все мужчины должны зарегистрироваться. Все мужчины, которые остались, зарегистрировались. И сделали отдельный список для евреев. Еврейские мужчины и русские. И всех молодых мужчин – и русских, и евреев – отправили в лагерь. Сделали лагерь в Дроздах, под городом. Огородили проволокой определенное место и сделали лагерь. И были они в этом лагере с неделю, наверное. Туда привезли очень много пленных, и там сотни тысяч людей были. Я каждый день ходила к Грише в лагерь. Продуктов не было, так я носила хотя бы воду. Несколько дней прошло, мы собрались целой компанией: жены, сестры, матери, приходим, а этого лагеря уже нет. Их ночью вывезли куда-то, и люди пропали. А потом рассказывали, что ночью окружающее население слышало канонады, выстрелы и все такое. Их всех расстреляли. И Гриши не стало.
- И так и неизвестно ничего, ни могилы, ни даты?
- Ничего. Через две недели мы должны были оставить свои квартиры, выделили район около еврейского кладбища и окружающие улицы, там было 6 или 8 улиц. Все население нееврейское выселили, в наши квартиры, которые мы освобождали. В нашу квартиру, предположим, попала 2-3 человека семья, а нас в такую комнатку, как моя (8 кв. метров) по 2, по 3 семьи.  На полу нужно было спать. Это был август-месяц. А поскольку город был разрушен, в развалинах, всех гнали на работы по расчистке города. А к 7 ноября немцы решили устроить погром. Первый погром был 7 ноября. 
- В гетто?
- В гетто. Русских не трогали. Евреи узнали об этом, благодаря связям с русскими. Что 7 ноября будет погром. Но мы даже не знали, что это означает – погром. А они делали как? Освобождали не один дом, а сразу целую улицу. Ходили по всем квартирам и всех уничтожали.
- Немцы?
- Даже не немцы. Немцы командовали. А выполняли украинцы и литовцы.
- И что, приходили с автоматами и просто расстреливали всех кого видели?
- Да. В первый погром наша улица не попала, там, где мы жили уже в гетто. И выйти из этого гетто тоже было невозможно, потому что патрули стоят. Но поскольку  многие  ходили на работу, то вместе с этой колонной и я вышла в город, решила искать кого-нибудь где бы скрыться, побежала на старую квартиру, а мы жили в коммунальной квартире, еще двое соседей было. Это было очень рискованно. Но я была тогда не очень похожа на еврейку. А у нас тогда было дровяное отопление, так что у всех были сараи с дровами, и, когда мы уходили, у нас в сарае было полно дров.  Я говорю соседке: «Я залезу за дрова, а вы меня закройте с этой стороны». Они, конечно, отказались, сказали, что из-за меня погибать не хотят, конечно.  Это было очень рискованно. «Я не хочу рисковать своей семьей из-за тебя».  Деваться мне было некуда, и я вернулась обратно в гетто. А тут голод. Пайков никаких, ничего не дают. Надо искать пути, чтобы что-нибудь раздобыть. Стали менять вещи, которые взяли с собой. К проволоке приходили русские и очень дешево выменивали еду на вещи. Например, кто-то вынес швейную машинку, так ему удалось ее обменять на две буханки хлеба. Вот так и жили. Все, что было, обменяли на еду, чтобы выжить.
- А погрома не было? Они прекратились?
- Это было после 7-го. А следующий погром был 20-го ноября. Все это время я бегала, искала, где спрятаться, но ничего не удалось.  А потом я решила. У меня была дальняя знакомая, с которой я отдыхала в Сочи в 40-м году. Русская женщина, мы с ней так подружились. Я прибежала к ней и рассказала всю эту историю, в каком мы оказались положении.
- То есть Вы могли выйти в любой момент?
- Я ловила момент. Иногда пролезала под проволокой. Или еще. Немцы поставили конвоирами русских полицаев. Их можно было подкупить. И вот, когда я пришла к ней и все ей рассказала, она решила оставить меня у себя. Но в гетто оставались Ида и Мера. Вот в один прекрасный день я выменяла в городе как русская удачно…
- Что значит «как русская»? У Вас еще документов не было?
-  Нет,  не  было   еще.  Я   выменяла  муку   и  уже  была  у  самой проволоки, чтобы пролезть обратно. И меня задержал полицай. Но я выпуталась.
- Так он задержал Вас как кого? Он понял, что Вы еврейка?
- Да.  Я пришла в эту комнатушку нашу. Они плачут, не знают, где я и что со мной.
- В этой комнатушке только вы? Или еще кто-то?
- Там была еще семья. Две семьи были. Ида и Мера так обрадовались, что я жива. Это было после ноября месяца через два, наверное. Я уже в город не выходила, боялась. А в апреле был следующий погром. И в этот погром попала Мера.
- Что значит, она попала, а вы?
-Она пошла навестить родных ее мужа там же в гетто. И та улица попала в список погромов. Мы с Идой и Мерин сын Муля остались живы, а она погибла. Мы даже не нашли ее труп.
- Они что, расстреливали и трупы вывозили?
- Потом вывозили. Мы же не знали, где она попала. Трупы валялись, их свозили в одно место, и каждый ходил опознавать трупы. Мы не могли найти ее труп. Мы так и не узнали, где она. Так и осталось. И вот тогда мы начали искать пути, как выбраться из гетто. У меня была приятельница, она была замужем за русским парнем. И он мне сделал паспорт. Он был художник, он раздобыл старый чей-то паспорт, переделал фамилию, фотокарточку.
- А дату рождения оставили ту?
- Сделали так, что паспорт как будто попал в воду, чернила растеклись. Потом написали так, как надо было. И я с этим паспортом уже выбралась в город и пошла к этой знакомой.
- У Вас этот паспорт проверяли когда-нибудь, Вы попадали под контроль?
- Конечно.
- И не было вопросов?
- Никаких. Нашла  я  человека, который за деньги таких, как я  (он знал, что я еврейка с русским паспортом), вывозил в другой город. Он работал машинистом на железной дороге. В первую очередь я хотела, чтобы не я уехала, а чтобы уехали Ида с Мулей. Сделали им документы. Это не так легко, как я рассказываю, конечно.
- Это тоже он сделал, этот художник? Или кто-то другой?
- Он же.
- За деньги?
- Это был приятель, он без денег сделал. Этот машинист, он их вывез. Между Минском и Барановичами, по дороге на Полоцк, это западная Белоруссия. Он вывез Иду и Мулю. А я оставалась в гетто, чтобы со временем тоже к ним присоединиться. И получилось так, что они прожили там только один месяц, и там был погром, и они в него попали.
 - А у них паспорта не спрашивали?
- Видимо, опознали их.
- Но Муля же совсем не похож был на еврея?
- Совсем русский парень был… Нет, это было не так. Это было через год. Я целый год пряталась у людей. А они еще были в гетто в Минске. Был уже 42-й год. Когда они уехали, не было никаких известий. Он их привез, оставил их там как русских, он там договорился с кем-то. А может, и не договаривался, сразу сдал, я не знаю. Я узнала об этом только через месяц.  И я настояла на том, чтобы он меня тоже туда вывез. И вот в один прекрасный день там был порожняк, кто-то выгрузил лошадей, и он меня закрыл в этом вагоне. Запер снаружи, я выйти не могу. Если он не откроет, то всё. И вот, я села в сумерки, под вечер, а приехали мы на станцию Горозеи в 4 часа ночи. Я слышу, он открывает вагон, ну, думаю, слово сдержал. Люди тогда как жили? Только тем, что меняли вещи на продукты. В самом Минске меняться было не с кем: и у русских, и у евреев кушать было нечего. И все старались ездить в западную Белоруссию менять   вещи  на  продукты.   Пассажирских  поездов   не  было,  шли только военные составы. Для гражданских не было никакого движения.   Тот  поезд,  в  который  он  меня  посадил,  это  был  тоже военный состав. Он был помощником машиниста-немца. Сам немец, конечно, не знал, что везет такого пассажира. Высадил он меня в 4 часа утра, темно, куда хочешь, туда иди. Сказал только, что там-то и там-то должны быть твои. Я до утра просидела на станции, а потом пошла по этому адресу, не как родственница этих людей, а как просто минчанка, приехавшая менять вещи на еду. Затеяла я разговор, чтобы узнать что-то о них, и в разговоре узнала, что был погром и что все, кто был из евреев, все погибли. И что даже приехали какие-то из города и тоже попали. Ну и куда мне деться? Я пошла в другую деревню, тоже под видом спекулянтки. Поменяла там кое-что и попала к одному зажиточному крестьянину. Дом большой. Я сказала ему, что у меня все погибли во время бомбежки, я осталась одна и квартира сгорела, и некуда мне деваться. Я бы хотела где-нибудь остаться здесь. Он подумал, подумал -  я ему, похоже, понравилась, переночевала, они ко мне так хорошо отнеслись, я выменяла сало и еще что-то из продуктов - и говорит: «Знаешь, у меня есть племянник, он тоже кузнец, у него родился ребенок, и ему нужна нянька. Я поговорю, может, они тебя нянькой возьмут». Я, конечно, обрадовалась, он меня отвел к племяннику, и я осталась работать нянькой. А людей приезжало много из Минска, знакомые и незнакомые. Я старалась прятаться, конечно, если знакомые. В один прекрасный день приехал какой-то железнодорожник и увидел меня. Он меня откуда-то знал, не знаю, откуда. И он шепнул хозяину, что я жидовка. Это было накануне рождества. Хозяин мне ничего не сказал и решил проверить. Он даже не поверил, что я еврейка. А в деревнях перед Рождеством кутью справляют – такой праздничный ужин вечером. А это прусская деревня, бывшая Польша, там больше по-польски говорили, чем по-русски, меня называли пани Надя. И он мне говорит: «Знаешь, что, пани Надя? Мы сегодня идем в гости  к родным на кутью, и ты пойдешь с нами». А я уже знала, что там надо и креститься и молиться – это праздник такой. Я говорю: «А что я там буду делать? Я неверующая, я не привыкла к этим праздникам, у нас такого не было». А он: «Нет-нет, пойдешь, пойдешь, пойдешь», начал настаивать. Прихожу, а там человек сорок, наверное, родни всякой деревенской. Они молятся и крестятся, а я даже не знаю, как правильно креститься. Но одним глазом смотрю на одного, другим – на другого. Они крестятся, и я крещусь. Это они хотели испытать меня, узнать, кто я, как я себя поведу, чтобы определить, я еврейка или не еврейка.  И вот, когда мы обратно шли, они, конечно, выпившие были, и меня весь вечер уговаривали самогонку пить, но, во-первых, я же очень люблю, да к тому же я еще и знала, в каком я положении нахожусь, так что я, конечно, не пила. И вот он, пьяный, мне говорит, меня так по плечу хлопает: «А ведаешь, пани Надя, чи то правда, шо ты жидовка?» Я говорю? «Что Вы, Владимир, что Вы говорите? Ведь если кто услышит, это же…» - «Ни-ни, я никому не скажу. Но ты скажи правду: ты - жидовка?» Они так и говорили «жид», а не «еврей», там нет слова «еврей», там только «жиды». Я говорю: «Конечно, это неправда, но если Вы так будете сомневаться и спрашивать, жидовка я или не жидовка, немцы долго думать не будут» - «Не-не, я не скажу никому ничего». И я решила, что надо убираться оттуда. А куда убраться? Значит, вернуться обратно в гетто.
- Как в гетто? И признаться, что Вы еврейка?
- А куда мне деваться? Некуда.
- А уплатить кому-то, ничего не получается? Снять комнату?
- Дело же не в комнате, а в том, что подозревают, что я еврейка.  А этого нельзя допустить.
- Я понимаю, здесь это так. Но, может, другая деревня, работу поискать какую-то?
- Где деревня? Там все узнают сразу же все это. Вообще, в этом районе уже нельзя. И я вернулась обратно в Минск и пошла в гетто.
- В свою комнату?
- Где там моя комната? Моя комната уже давно занята другими. К знакомым, просто к знакомым. Где есть знакомые, туда и идешь. Несколько месяцев еще жила в гетто, некуда было деваться. Но кушать же что-то надо. И я опять решила поехать, в другой район. У меня еще оставалась шуба котиковая, и надо было эту шубу обменять. А добраться до железной дороги? Я жила от нее очень далеко, особенно не от пассажирского вокзала, а от товарной станции.  Это же надо было подкупать немцев, которые едут в товарных вагонах, чтобы они взяли к себе в вагон, за яйца, за сало. И вот целый день сидела я на этом, там откос был такой на железной дороге. Сижу, и нету поездов, нету и все. Куда мне идти? Опять в гетто? Как я потом выберусь оттуда? А там по откосу выстроены частные дома железнодорожников. И вот я зашла в один из этих домов и спрашиваю, что, вот, если я не сумею уехать, смогу ли я переночевать у них. Такое практиковалось. И женщина мне говорит: «Хорошо, пожалуйста, придешь, переночуешь, а утром я тебе помогу сесть на поезд, если будет». И вот уже вечер. Не зима и не осень. Поезда нет. И я иду к этой женщине на ночлег. Прихожу, а никого дома нет. Стучу, стучу, никого. И вот я села там и сижу. Некуда идти. Пару часов просидела. Никого нет. А там рядом была водяная колонка. И вот одна из соседок вышла по воду, увидела, что я сижу, подходит и спрашивает: «А что Вы тут сидите? К кому Вы?» Я ей говорю, мол, так и так, я договаривалась, но никого нет, а мне некуда идти. Она говорит: «Ладно, идемте ко мне». Прихожу к ней в дом и вижу: та, которая со мной договаривалась, находится у нее, они убили кабана на Новый год. Выпивают и закусывают свежей свининой. И они уже здорово пьяные. «Садитесь, садитесь с нами, выпейте, закусите, потом будем говорить». Я говорю: «Мне, в общем, ночевать где-то надо», и та, которая меня привела, оставила у себя. Слава богу,  что  ко мне люди хорошо относились! Понравилась я им. Конечно, я рассказывала историю выдуманную, и они предложили мне пожить у них.
- Молодые?
- Мне тогда было 26, а им под 40. Оказались очень симпатичными людьми.
- Русские?
- Конечно, русские.
- Не белоруски?
- А, белоруски? Наверное. В Минске вообще больше белорусов.  Оказалось, ее муж – бывший начальник товарной станции, бывший коммунист, с армией ушел из Минска, попал в окружение и вернулся обратно в Минск. Вероятно, поплатился и умер в лагере. А она была домашней хозяйкой. Он устроился в столовую железнодорожного депо Минска. И вот завязалось у меня с ними знакомство, пожила я два или три дня, надо же что-то находить постоянное. Я решила все же ехать искать, где можно остановиться в деревне. Села в товарный поезд, и меня отвезли километров на 30-40 от той деревни, где я была в первый раз, в западном районе. Сняла я там комнату и осталась как квартирантка, за плату. Но надо же платить, чем-то жить, у меня запасок никаких нет. Начала ездить. Минск – Городзия, Минск- Городзия. Покупала продукты в Городзии, продавала в Минске. А было у меня где остановиться на этой станции, люди, которые меня подобрали, они стали приезжать ко мне туда. Им тоже надо было менять. У нас завязалась дружба.  Но после того хозяина, который выяснял, еврейка я или не еврейка, я решила, что надо что-то другое придумывать, чтобы не попасть опять к таким же. Близко от Минска, минчан много туда приезжает. И решила я поговорить с этими людьми в Минске, чтобы остаться у них жить. Я их, конечно, задабривала, ездила, меняла, помогала им, и они соглашались. Пока я не попала в облаву в Минске. Это было на железной дороге, на этой товарной станции. Я искала состав, в который можно было договориться  сесть,  и  меня задержали. А все обязаны были работать при немцах. А у меня работы нету. И меня арестовывают. Я попадаю в гестапо. Откуда? Кто? Сказать, что я живу в Минске,  я не могу, нет ни регистрации, ничего. Сказать, что живу у этих знакомых, тоже не могу. И я называю адрес, где я была зарегистрирована в деревне. И они начинают наводить справки по району. Немцы. Правда, они меня не били, но угрожали, говорили, что я шпионка. Ходила по железной дороге, без документов. Посадили меня в … сказать, что это тюремная комната, нельзя. Управление находилось в большом частном доме, это было подвальное помещение, там людей было 12 человек, а комнатка вроде этой, метров 10. Ни подстелить что-нибудь, даже соломы не было, чтобы сесть или укрыться, сидели на голом полу. А ночью, в темноте, крысы по нам просто прыгали. Находилась я в этой камере дня три, они меня вызывают наверх, чтобы я им призналась, что я шпионка. А я немного говорила по-немецки. А вот, откуда ты знаешь немецкий язык? Чем ты занимаешься? На что живешь?  И я возьми и скажи, что я портниха, что живу тем, что шью людям. Они меня завели в другую комнату, посадили собаку в три раза больше этой, принесли мне целый рулон ткани и четыре больших немецких чемодана, больше, чем этот стол. Швейная машинка там была, шей им из этого чехлы. А я такая портниха, как ты портной! Но все же я сообразила и в два дня им сшила эти чехлы. И они увидели, что я портниха. Узнавали они или не узнавали там в деревне, не знаю. И ночью они меня освобождают. Ничего не говорят, никакого документа, что я была у них. А военное положение, ночью ходить нельзя. Это было больше недели, я у них провела. Я уже не думала, что я выйду как нееврейка, думала, докопаются и конец. И вот меня в три часа ночи отпускают, и куда идти? Ходить по городу нельзя.  Я прошу, чтобы дали документ, что я иду из гестапо. Документ не дали. А до друзей, у которых я жила, было очень далеко, надо было идти по сплошным руинам. Я, конечно, себя преодолела и пошла туда. Пришла, стучусь ночью,  они не поверили,  что  это  я.  До того  были  удивлены,  увидев меня! Они меня разыскивали, и им кто-то сказал, что меня взяли как еврейку. И они решили,  что  меня  там  прикончили.  И  когда  я  явилась,  то как будто бы с того света. Оказывается, они меня искали по тюрьмам, не по лагерям, а по тюрьмам, и в каком-то списке нашли, что там находилась какая-то Надежда Кузнецова, и были уверены, что это я. И я стала жить у них опять. Но ведь надо что-то делать, для того чтоб прожить. Ни заработка, ничего нет, я же не могу сидеть на их шее. У них у самих было еле-еле. И я опять начла ездить в западную Белоруссию, скупала в Минске на рынке всякие вещи – одежду, обувь – возила туда и меняла на продукты. А потом стало нельзя ездить, вышел приказ, что все должны работать. Кто не работает, будут отправлять в Германию. И я устроилась… Там, где я жила, была железнодорожная больница, в ней находились немцы. И меня взяли туда санитаркой. Пришлось работать так, чтобы тебя держали, а не увольняли, то есть в полную силу. Больные ко мне относились неплохо, немцы. Но в один прекрасный день бомбили железную дорогу, и попало очень много русских железнодорожников, которые обслуживали товарное депо. И многих рабочих привезли в эту больницу. И раненые меня узнали. И я не знаю, что делать.
- Сколько человек Вас узнали? Один?
- Одного достаточно.
- Но Вы могли с ним поговорить, нет?
- Нет, говорить, признаваться нельзя было. Но, слава богу, этот человек пролежал пару дней и никому ничего не сказал. И я продолжала работать. Это уже был 44-й год. Было много таких случаев, что висела на волоске. У тех, у кого я жила, был пятилетний ребенок, и он заболел дифтерией. Поликлиник не было для русских, надо было искать частного врача. Они нашли такого. К нему надо было далеко ехать, а ребенок был сильно болен, с высокой температурой. Родители не могли его бросить, пришлось поехать мне.  Фамилию  врача  они  не  знали,  только  адрес и как его зовут. Я
приехала туда, и оказывается мой старый знакомый. Я поздоровалась с ним, он со мной, обменялись взглядами такими.
- Но при этом были еще какие-то люди?
- Его семья была. И он промолчал.
- То есть Вы уверены, что он Вас узнал?
- Да. Поговорить мне с ним не удалось, поскольку возница, который меня привез туда на санях, все время присутствовал. А привезла его домой, там другие люди, тоже нельзя было поговорить. Я вспоминаю этот случай и не могу не плакать.
- Да, как в кино. Штирлиц! И что, Вы так в госпитале до 44-го года и работали?
- Я поработала несколько месяцев, до освобождения. Освободили Минск, опять мне некуда деваться. Ни кола, ни двора! Ни родных, никого не осталось. Начала разыскивать кого-нибудь, кто мог остаться. Это был мой брат Арон с семьей и сестра Люба, которые жили не в Минске. А в Минске все было разрушено, ни почтамта, ничего. Для поиска корреспонденции выделили какой-то участок, где была прямо свалка писем людей, разыскивающих своих родных. Долго не было на меня никаких запросов. И в один прекрасный день я нахожу открытку от брата. Он обращается к незнакомым людям: может, кто-то знает такую-то.
- Кузнецову или Зеликман?
- Зеликман, конечно.
- А он ничего не знал?
- Никто ничего не знал.
- То есть вот так, три или четыре года они совершенно не знали, что происходит в Минске?
- Да. Они тогда жили в Сызрани. Началась наша переписка. Брат прислал адрес сестры, они переписывались, они знали друг о друге во время войны. Люба жила в Кирове, на севере, там, где находился Бенциан в ссылке. И я через некоторое время поехала в Сызрань, увиделась с ними. Но это прошло несколько месяцев. Минск освободили в июле 44-го, а война-то еще не закончилась, и все это время нужны были пропуска в русские города. Так что пока я все это оформила.